Гасликъ съ удивленіемъ смотрѣлъ на графа, недоумѣвая, что онъ хочетъ сказать этимъ.
-- Дѣло само по себѣ настолько важно, что я совѣтую вамъ серьезно заняться имъ. Власти желаютъ имѣть свѣдѣнія о религіозной сектѣ гуситовъ, которая распространилась въ Богеміи изъ Моравіи. Говорятъ, что около Пардубица она имѣетъ болѣе тысячи приверженцевъ. Они повсемѣстно посылаютъ своихъ проповѣдниковъ; одинъ изъ этихъ мнимыхъ апостоловъ поселился въ нашемъ сосѣдствѣ. Мой управляющій встрѣтилъ его на пограничной межѣ, отдѣляющей мой лѣсъ отъ пардубицкаго. Неужели вы ничего не слыхали объ этомъ религіозномъ движеніи?
Къ стыду своему, священникъ долженъ былъ сознаться, что хотя до него и доходили кое-какіе слухи, но онъ не придавалъ имъ никакого значенія.
-- Въ моей паствѣ, добавилъ онъ,-- нѣтъ ни одной заблудшей овцы. Я принялъ всѣ необходимыя мѣры, чтобы оградить мое стадо отъ видимыхъ и невидимыхъ враговъ.
-- Тѣмъ лучше! Что касается меня лично, то я не преслѣдовалъ бы ни гуситскаго апостола, ни его приверженцевъ, и позволилъ бы ему проповѣдывать, гдѣ ему угодно! Разумъ мало-по-малу преодолѣетъ всѣ эти безумныя бредни. Но высшія власти считаетъ ихъ вредными, и мы съ вами, г-нъ Гасликъ, обязаны оградить отъ нихъ бѣдныхъ неразвитыхъ людей. Я не желаю, чтобы мои крестьяне были отправлены въ тюрьму и подверглись пыткѣ или палочнымъ ударамъ за то, что слушали безумныя рѣчи о Богѣ и другихъ отвлеченныхъ предметахъ. Своевременное предостереженіе съ вашей стороны, краснорѣчивая проповѣдь, могли бы принести большую пользу. Однимъ словомъ, я разсчитываю на васъ и убѣжденъ, что вы выполите сорную траву прежде, нежели явятся къ намъ полицейскіе.
-- Вы можете положиться на меня, ваше сіятельство. Я не сложу оружіе до тѣхъ поръ, пока не одолѣю врага. Онъ не совратитъ у меня ни одной овцы, потому что я буду сторожить свое стадо какъ зѣницу ока.
-- Будьте готовы! Я сообщилъ вамъ все, что считалъ нужнымъ. Желаю вамъ успѣха!
Было уже совершенно темно, когда они разстались. Священникъ пошелъ быстрыми шагами къ своему дому. Воображеніе рисовало ему церковь, наполненную народомъ, и рѣчь, произнесенную имъ противъ, новой ереси. Но холодный вѣтеръ, дувшій ему въ лицо, нѣсколько охладилъ его фантазію. Онъ сталъ припоминать свой разговоръ съ графомъ и неожиданную встрѣчу съ Зденко. При этомъ ему невольно пришло въ голову, что Зденко набрался храбрости изъ словъ лжеучителя и что онъ самъ отчасти виноватъ въ этомъ, упустивъ изъ виду свое духовное чадо.
Съ этой мыслью священникъ вошелъ въ свой домъ. До сихъ поръ онъ видѣлъ опасность только со стороны лютеранскаго графа и его рабочихъ, вызванныхъ изъ Саксоніи для постройки башни. Но теперь онъ долженъ былъ убѣдиться, что ересь проявилась въ народѣ, хотя онъ всего менѣе ожидалъ этого. Сознавая свое нерадѣніе въ исполненіи прямой обязанности и движимый желаніемъ исправить потерянное, онъ началъ говорить рѣчь о гуситской ереси своей кухаркѣ, которая, расхаживая взадъ и впередъ по комнатамъ, накрывала ему ужинъ..
Между тѣмъ тотъ, который, по его мнѣнію, всосалъ въ себя ядъ гуситской ереси, былъ дѣйствительно на пути къ гибели.