-- Вы упомянули о Венеціи, сказалъ онъ.-- Долго ли вы прожили тамъ?
-- Я былъ тамъ во время карнавала.
-- Вы говорите это какимъ-то страннымъ, недовольнымъ голосомъ! Дѣйствительно, венеціанскіе игроки издавна славились своими продѣлками. Представители высшихъ классовъ во времена республики содержали банки и занимались шулерствомъ...
-- Вы, вѣроятно, предполагаете, что я попалъ въ руки игроковъ и они очистили мои карманы. Въ этомъ не было бы ничего особеннаго; я въ долгахъ чуть ли не съ пеленокъ и до смерти не избавлюсь отъ нихъ. Долги -- наслѣдственное зло нѣмецкаго дворянства, и нисколько не безпокоятъ меня.
-- Или, быть можетъ, вамъ измѣнила возлюбленная въ ненавистной для васъ Венеціи съ ея таинственными гондолами?
-- Этого не могло случиться, потому что я былъ въ Венеціи съ моей женой!
До сихъ поръ они разговаривали въ шутливомъ тонѣ холостяковъ, бесѣдующихъ о карточной игрѣ, маскахъ и любовныхъ приключеніяхъ, когда даже серьезное чувство выражается въ легкомысленной и хвастливой формѣ. Но послѣднія слова графа Эрбаха, и въ особенности интонація его голоса, были слишкомъ серьезны, чтобы видѣть въ нихъ тѣнь шутки.
Іосифъ измѣнился въ лицѣ и едва могъ удержаться отъ восклицанія удивленія и даже отчасти испуга.
-- Вы женаты! Мой братъ въ своихъ письмахъ ни разу не писалъ мнѣ о вашей женѣ... Извините за откровенность, но, по моему мнѣнію, вы представляете собою такой законченный типъ холостяка, что мнѣ трудно убѣдиться въ противномъ.
Послѣдняя фраза была сказана тономъ вопроса, и графъ Эрбахъ долженъ былъ отвѣтить на нее.