Между тѣмъ, разговоръ собравшагося общества отъ красиваго пѣвца перешелъ къ высокопоставленнымъ обитателямъ замка. Одинъ нескромный собесѣдникъ замѣтилъ съ улыбкой:
-- Я воображаю себѣ, какое лицо скорчитъ графиня Турмъ, когда услышитъ, какая печальная исторія случилась съ ея пѣвцомъ.
При этихъ словахъ писарь вскочилъ съ своего мѣста точно ужаленный змѣей; косичка его также пришла въ усиленное движеніе.
-- Кто это позволяетъ себѣ сопоставлять имя ея сіятельства, графини Турмъ, съ какимъ-то бродягой! воскликнулъ онъ съ досадой.-- Слыханное ли это дѣло! Развѣ можно выражаться такимъ образомъ о господахъ? Вотъ послѣдствія такъ называемыхъ реформъ, которыми всѣ восхищаются въ Вѣнѣ! Если они тамъ въ присутствіи его величества должны держать языкъ за зубами, то намъ не пристало молчать, когда дѣло идетъ о нашихъ господахъ... Вы забываете, сударь, добавилъ писарь, обращаясь къ смѣльчаку,-- что у начальства тонкій слухъ и длинныя руки.
-- Но, г. писарь...
-- Я не желаю выслушивать вашихъ оправданій! Можете говорить о бродягѣ сколько вамъ угодно; пѣвцы и комедіанты -- люди вольные; ихъ чести не затронешь, потому что у нихъ нѣтъ чести. Но ея сіятельство...
Рѣчь оратора была прервана громкимъ и веселымъ хохотомъ Рехбергера, который смѣрилъ его съ головы до ногъ многозначительнымъ насмѣшливымъ взглядомъ. Венцель смутился, пробормоталъ нѣсколько словъ и, схвативъ со стола трехугольную шапку и пакетъ, бросился стремглавъ изъ комнаты.
-- Что съ нимъ! Ужъ не рехнулся ли онъ? спросилъ съ удивленіемъ одинъ изъ собесѣдниковъ.
-- Пусть убирается къ чорту эта ядовитая тварь!
-- Онъ переполненъ желчью и вѣчно наушничаетъ ея сіятельству.