-- Позвольте мнѣ сдѣлать еще одинъ вопросъ, если вы обѣщаете мнѣ вашу дружбу, о которой я прошу васъ не въ качествѣ императора, а какъ простой человѣкъ, который съ первой минуты нашей встрѣчи почувствовалъ къ вамъ искреннюю симпатію...
-- Спрашивайте, ваше величество!
-- Ваше супружество было несчастливо?
Графъ почти ожидалъ этого вопроса.
-- Могу ли я, вмѣсто отвѣта, разсказать вамъ небольшую исторію? Одинъ изъ моихъ предковъ, владѣвшій этимъ замкомъ, имѣлъ трехъ сыновей и объявилъ, что онъ назначитъ своимъ наслѣдникомъ того изъ нихъ, который отыщетъ трехъ шутовъ такой непроходимой глупости, что они въ этомъ отношеніи превосходили бы всѣхъ дураковъ Римско-Германской имперіи. Младшему изъ сыновей удалось выполнить это странное условіе завѣщанія и получить наслѣдство. Въ память этого событія, надъ входомъ старой башни высѣчены были изъ камня головы трехъ величайшихъ дураковъ имперіи, хотя ихъ лица настолько уродливы, что, по всѣмъ вѣроятіямъ, они скорѣе принадлежатъ фантазіи художника, нежели дѣйствительности.
-- Кто были эти дураки по своему общественному положенію?
-- Одинъ изъ нихъ, какъ разсказываетъ хроника, былъ богатый баронъ, который хотѣлъ разомъ все передѣлать въ своихъ помѣстьяхъ. Онъ велѣлъ разорить свой замокъ, чтобы вмѣсто него построить новый, болѣе красивый; затѣмъ онъ приказалъ срубить лѣсъ, чтобы имѣть пахатную землю, обратилъ свои поля въ луга, крестьянамъ далъ свободу и обращался съ ними, какъ съ равными, хотѣлъ уничтожить собственность и бракъ... Наконецъ, его собственные крестьяне поймали его и доставили роднымъ, которые рѣшили на семейномъ совѣтѣ лишить его свободы. Наслѣдникъ моего предка познакомился съ нимъ въ Швабіи; съ другимъ дуракомъ онъ встрѣтился на границѣ Тироля. Этотъ жилъ въ прекрасномъ замкѣ, стоявшемъ на высокой горѣ, и пользовался общимъ уваженіемъ въ странѣ. Нѣсколько лѣтъ онъ слылъ даже за мудреца, но подъ конецъ глупость его все-таки обнаружилась. Ему пришла фантазія дѣлать ручными лисицъ и волковъ и пріучать орловъ къ охотѣ за мелкими птицами. Никакая неудача не останавливала его и онъ продолжалъ свои попытки. Между прочимъ, онъ купилъ у одного странствующаго цыганскаго табора пятилѣтнюю дѣвочку, которая, по его предположенію, была украдена въ венеціанской области. Не имѣя дѣтей, онъ воспитывалъ ее, какъ своего собственнаго ребенка, берегъ и наряжалъ, какъ принцессу. Дѣвочка выросла и обратилась въ стройную красавицу, по никакое воспитаніе не могло обуздать ея дикой натуры. Напрасно добрые люди совѣтовали ея пріемному отцу запереть ее во-время въ монастырь; онъ не хотѣлъ никого слушать, въ томъ убѣжденіи, что его воспитаніе принесетъ, рано или поздно, свои плоды. Онъ строго охранялъ молодую дѣвушку; ни одному молодому человѣку не было доступа въ замокъ; онъ не иначе отпускалъ ее изъ дому, какъ въ закрытомъ портшезѣ, и самъ всегда сопровождалъ ее верхомъ. Но что вышло изъ всего этого? Молодая цыганка усвоила себѣ всѣ пороки и притворство культурныхъ людей. Когда она увидѣла, что ничего не достигнетъ открытымъ сопротивленіемъ, то неожиданно перемѣнила обращеніе и усыпила бдительность безумнаго старика ласками и покорностью. Затѣмъ, выбравъ удобное время, она украла всѣ деньги и драгоцѣнности, какія были въ домѣ, и убѣжала съ какимъ-то юношей. Своего пріемнаго отца она привязала веревками къ постели и заткнула ему ротъ платкомъ изъ боязни, чтобы онъ своими криками не поднялъ на ноги слугъ. Къ разряду этихъ дураковъ слѣдуетъ причислить и меня; я также хотѣлъ воспитывать другихъ, забывая, что обоюдныя уступки составляютъ необходимое условіе брака. Я не считалъ нужнымъ слѣдить за собою, а только думалъ о томъ чтобы исправить характеръ моей жены и измѣнить ея взгляды. Къ несчастью, сознаніе нашихъ ошибокъ большею частью приходитъ къ намъ слишкомъ поздно.
-- Не всегда, возразилъ Іосифъ. Если смерть не отняла у насъ любимаго существа, то мы имѣемъ еще возможность исправить передъ нимъ нашу вину. Для меня лично все кончено! Я лишился навсегда любимой женщины, которая для меня была дороже всего на свѣтѣ. Вы страдаете отъ временной разлуки, потому что никогда не испытали другой разлуки -- вѣчной! Можетъ ли вѣра въ загробную жизнь поддержать кого бы то ни было и уменьшить тоску осиротѣвшаго сердца? Я не считаю это возможнымъ. Когда опускается крышка гроба надъ дорогимъ покойникомъ и священникъ утѣшаетъ васъ обѣщаніями рая, вы слышите злобный голосъ, который упорно нашептываетъ вамъ: ты никогда не увидишь его болѣе! никогда...
Со двора послышалось пѣніе молодыхъ женскихъ голосовъ.
Іосифъ замолчалъ и сталъ прислушиваться.