Раздалась тихая, плавная музыка. Звуки были такъ же торжественно спокойны, какъ голубоватое ночное небо, смотрѣвшее въ окна. Великій композиторъ совмѣстилъ въ этихъ мелодіяхъ серьезное направленіе Баха съ смѣлымъ полетомъ Глюка и придалъ имъ столько игривости, наивной прелести и полноты. Время отъ времени съ звуками музыки сливался порывъ вѣтра и шелестъ листьевъ. Всѣ трое были настолько поглощены игрой, что сознаніе времени и пространства исчезло для нихъ; они чувствовали себя какъ бы перенесенными въ другой лучшій міръ. Задумчиво прислушивалась Гедвига къ мягкимъ ласкающимъ звукамъ, не рѣшаясь оглянуться въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ Іосифъ.
-- Браво! Пьеса выполнена превосходно, сказалъ онъ, положивъ скрипку на стоявшее возлѣ него кресло и обращаясь къ Коронѣ.
-- Иначе и быть не могло, когда такіе искусные пальцы прикасаются къ клавишамъ. Эту пьесу вы должны проиграть въ Версали; французская королева вполнѣ оцѣнитъ вашу игру!
-- Въ Версали! воскликнула Корона,-- неужели, графъ...
Она не окончила своей фразы, потому что Іосифъ, съ свойственною ему живостью, обратился къ Гедвигѣ:
-- Вы добрая- и скромная дѣвушка; всегда оставайтесь такою!.. Желаю всѣмъ покойной ночи.
Съ этими словами онъ пожалъ руку графу и, сдѣлавъ легкій поклонъ обѣимъ дѣвушкамъ, вышелъ изъ комнаты.
ГЛАВА VII.
Прошло четыре дня съ того памятнаго вечера, когда Іосифъ посѣтилъ Таннбургъ, но толки объ этомъ не прекращались въ замкѣ и въ деревнѣ. На слѣдующее утро, прежде чѣмъ разнеслась молва, что офицеръ въ зеленомъ мундирѣ, который останавливался у гостинницы, говорилъ со сторожемъ въ церкви и ночевалъ въ замкѣ -- былъ императоръ Іосифъ,-- онъ уѣхалъ другой дорогой, не заѣзжая въ деревню съ своими обоими спутниками -- пожилымъ офицеромъ и слугой. Графъ Эрбахъ провожалъ своего гостя около мили; крестьяне видѣли, какъ они выѣхали шагомъ изъ замка и были оба такъ заняты разговоромъ, что не обратили никакого вниманія на ихъ почтительные поклоны. Тѣмъ не менѣе, императоръ не забылъ о нихъ; въ тотъ же день Рехбергеръ передалъ приходскому священнику отъ имени графа Фалькенштейна пятьдесятъ дукатовъ, изъ которыхъ половина назначена была на сельскую школу, а другая для раздачи бѣднымъ крестьянамъ.
Григорій Гасликъ выразилъ свою благодарность въ самыхъ преувеличенныхъ похвалахъ, въ надеждѣ, что слова его хотя отчасти будутъ переданы императору. Въ глубинѣ сердца онъ былъ недоволенъ случившимся и завидовалъ патеру Ротгану, который такъ ловко воспользовался пріѣздомъ его величества. Почему онъ не узналъ высокаго посѣтителя въ ту минуту, когда выглянулъ изъ дверей ризницы и не подошелъ къ нему? Зачѣмъ не пришло ему въ голову показать достопримѣчательности церкви знатнымъ господамъ? Онъ бранилъ себя мужикомъ и неучемъ, и въ то же время готовъ былъ приписать причину своей неудачи патеру Ротгану, который, вѣроятно, такъ очернилъ его передъ графомъ Эрбахомъ, что тотъ даже не удостоилъ пригласить его къ своему столу.