"Земные владыки дурны сами по себѣ, думалъ Гасликъ, и праведникамъ много приходится терпѣть отъ нихъ. Но еще опаснѣе лицемѣрные священники, которые ради тщеславія отвергаютъ все, что есть лучшаго въ религіи, и въ угоду свѣтскимъ людямъ поднимаютъ на-смѣхъ набожность своихъ собратій"...
Если бы Гасликъ не былъ пріученъ съ дѣтства къ безпрекословному послушанію и самой строгой дисциплинѣ, то, быть можетъ, онъ поссорился бы съ Ротганомъ въ ту же ночь, какъ патеръ вернулся изъ замка. Неувѣренный въ томъ, что ему удастся сохранить спокойствіе и присутствіе духа, онъ легъ въ постель ранѣе обыкновеннаго и увидѣлъ своего гостя только на другой день за завтракомъ. Патеръ съ своимъ обычнымъ тактомъ сообщилъ ему до малѣйшихъ подробностей все, что говорилось въ замкѣ.
Если этотъ разсказъ еще болѣе усилилъ зависть приходскаго священника, то во всякомъ случаѣ онъ не могъ пожаловаться на недостатокъ довѣрія со стороны своего бывшаго наставника.
Патеръ упомянулъ, между прочимъ, что видѣлъ дочь управляющаго, добавивъ, что ея красота должна обаятельно дѣйствовать на мужчинъ и что поэтому не мѣшаетъ привлечь ее на сторону католической церкви. Что же касается другой дѣвушки, то онъ не встрѣчалъ ея въ замкѣ, и думаетъ, что тутъ произошло какое нибудь недоразумѣніе. Но трудно было убѣдить въ этомъ священника, который упорно стоялъ на своемъ мнѣніи, и патеръ, не считая нужнымъ распространяться# далѣе на эту тему, удалился въ другую комнату подъ предлогомъ, что онъ долженъ написать нѣсколько писемъ. Въ сущности, патеръ искалъ уединенія, чтобы дать себѣ ясный отчетъ въ событіяхъ прошлаго вечера и записать ихъ въ своемъ дневникѣ, Дѣйствительность превзошла самыя смѣлыя его ожиданія; ему не нужно будетъ искать окольныхъ путей, чтобы найдти доступъ къ трону. Онъ вошелъ на первую ступень лѣстницы, ведущей къ власти и почестямъ; онъ еще не зналъ, какимъ образомъ ему удастся подняться на высоту, но ему было достаточно очутиться на дорогѣ къ цѣли.
Окончивъ свои занятія, онъ вернулся въ первую комнату, гдѣ засталъ хозяина дома на прежнемъ мѣстѣ и былъ пораженъ его печальной и разстроенной физіономіей. Онъ догадывался, что причина этого заключается отчасти въ невниманіи императора и графа Эрбаха къ честолюбивому священнику, но въ то же время ясно видѣлъ, что тутъ скрывается и нѣчто другое. Григорій Гасликъ хранилъ относительно этого упорное молчаніе и только мало-по-малу, благодаря ловкимъ вопросамъ, Ротгану удалось выпытать отъ него, что его душа обременена сомнѣніями по поводу одной важной и опасной тайны, которую ему открыли на исповѣди. При этомъ священникъ горько жаловался, что судьба привела его въ Таннбургъ, гдѣ вліяніе еретиковъ, масоновъ и богоотступниковъ должно породить тѣ же преступленія и пороки, отъ которыхъ нѣкогда погибли Содомъ и Гоморра...
Въ полдень патеръ Ротганъ отправился въ замокъ. Онъ нашелъ графа Эрбаха въ веселомъ расположеніи духа и въ хлопотахъ.
-- На дняхъ я намѣреваюсь послать Рехбергера въ Парижъ, сказалъ онъ. У меня теперь столько всякихъ дѣлъ, что я не знаю, какъ и справлюсь съ ними! Императоръ произвелъ на меня самое пріятное впечатлѣніе. Я убѣжденъ, что Австрія можетъ ожидать всего лучшаго со вступленіемъ на престолъ Іосифа II. Какой сильный и ясный умъ! Сколько искренняго желанія принести пользу государству!..
Патеръ и присутствовавшій при этомъ Бухгольцъ охотно подтвердили восторженныя похвалы, расточаемыя графомъ Эрбахомъ.
Четыре слѣдующихъ дня прошли въ дѣятельнымъ приготовленіяхъ къ отъѣзду. Вскорѣ всѣмъ сосѣдямъ стало извѣстно, что графъ посылаетъ своего вѣрнаго слугу Рехбергера въ Парижъ за графиней Ренатой и что Гедвига ѣдетъ съ отцомъ во избѣжаніе дурныхъ слуховъ, которые могли бы подняться въ томъ случаѣ, если бы молодая дѣвушка осталась въ замкѣ наединѣ съ графомъ. Все это казалось настолько естественнымъ, что никто не сомнѣвался въ правдивости этого извѣстія. Григорій Гасликъ по окончаніи воскресной проповѣди пригласилъ даже свою паству усердно молить Пресвятую Богородицу и всѣхъ святыхъ о благополучномъ возвращеніи графини Эрбахъ, которая всегда была матерью для набожныхъ и бѣдныхъ людей Таннбурга. Патеръ Ротганъ въ это время молча слѣдилъ за тѣмъ, что происходило въ замкѣ, остерегаясь высказать кому бы то ни было свои мысли. Онъ не сомнѣвался въ присутствіи Короны и въ томъ, что графъ откровенно признался во всемъ императору, который быть можетъ и посовѣтовалъ ему послать молодую дѣвушку въ Парижъ. Это предположеніе само по себѣ могло принудить патера къ молчанію, тѣмъ болѣе, что онъ былъ многимъ обязанъ семейству Турмъ и не хотѣлъ безъ крайней необходимости навлечь на себя гнѣвъ старой графини, или повредить репутаціи ея внучки. Поэтому онъ съ своей стороны не сказалъ ни одного слова, которое могло бы опровергнуть, или подтвердить ходившіе слухи. Графъ былъ очень доволенъ осторожностью патера въ такомъ щекотливомъ дѣлѣ и ежедневно приглашалъ его въ себѣ въ гости.
Визиты патера Ротгана были тѣмъ безопаснѣе, что обѣ дѣвушки, занятыя шитьемъ нарядовъ, сидѣли безвыходно въ своихъ комнатахъ. Надежда увидѣть Парижъ, оперу, французскій дворъ, и насладиться полной свободой -- все это могло отуманить голову Короны. Самыя смѣлыя ея мечты и представленія должны были осуществиться и принять опредѣленную форму. Жизнь, которая до сихъ поръ была такъ пуста и однообразна, получала смыслъ; далекое путешествіе не только могло доставить ей удовольствіе, но и умственное развитіе.