Воин взглянул на Готфрида, державшего под уздцы коня епископа, и лицо Инграма прояснилось. Он размышлял.
-- Вижу, что властелином хочешь ты управлять моей волей. Не знаю, полезно ли мне исполнить твое желание; впрочем, я не исполнил бы его, если б дело касалось одного меня. Но вижу я женщину с заломленными руками, сидящую в неволе. Обещаю блюсти юношу как своего друга! -- вскричал он и положил свою руку на руку епископа.
Вскоре он поспешил к коням и приказал увести их во двор. Между тем Винфрид, тихо разговаривавший с юношей, воздел руки над его головой, и глубокая скорбь легла на его лицо, когда он шептал над странником напутственную молитву.
-- Сюда, юноша! -- позвал Инграм, потрясая копьем. -- Много времени потрачено на словопрения; пусть скорее загремят копыта на пути к земле славян!
Он еще раз пытливо посмотрел на коня и мирного всадника, и понравилось ему, что юноша крепко сидит в седле. Он приветливо кивнул ему, громко вскрикнул свое "Гара!" и всадники помчались к лесной дороге. Винфрид, поглядев им вслед, воздел руки к небесам.
В хижине Меммо долго стоял перед кожаным мешком, крестился и клал поклоны, потом отнес мешок в угол, тщательно прикрыл его соломой и сел, погруженный в глубокие раздумья. Иногда он покачивал головой.
-- Кто должен построить церковь? Я и он. А кто иссечет из камня купель? Опять же я. Много ударов молотом сделают мои руки, и погнется спина под тяжестью бревен. Но кто же станет приходить во двор для принятия крещения? Да никто за исключением ласточек небесных и полевых мышей, но в один грозный день явятся язычники, и мечами своими понаделают кресты на головах наших. С сегодняшнего дня я чужой в моем доме, ибо сказано: "Прейдете на земле и яко былинка человек".
Вдруг заскрипели ворота, и красное лицо заглянуло в окно.
-- Силы небесные! Это же Годелинда! Прочь, женщина! -- вскричал он, не трогаясь с места. -- Я не знаю тебя!
-- Шибко же вы изменились! -- разгневанно вступила женщина. -- Какие чары потемнили ваш рассудок?