Когда Чернышевский находился в апогее сил и влияния, у него были все данные для того, чтобы стать одним из творцов научно-социальной доктрины, но страна, где ему приходилось жить и действовать, была еще так мало развита в экономическом отношении, что ставила его острой и проницательной мысли непреодолимые преграды {Вспомним, что и Энгельс был сторонником учения "истинного социализма" или народничества, пока жил в экономически отсталой Германии, и сделался одним из творцов научной теории только тогда, когда очутился в Англии, с ее развитыми капиталистическими отношениями.}.
Когда же он после долголетней ссылки вернулся назад в культурный мир, в стране уже произошли существенные изменения и уже намечались те материальные факторы, которые могли бы ему облегчить упомянутую роль, но он сам оказался настолько подорванным в своих силах, настолько оторванным от жизни, что не мог уже идти вровень с поступательным ходом истории.
Когда Чернышевский еще жил среди "живых", он не видел в окружающей жизни тех "реальных" сил, которые могли бы взять на себя осуществление его идеала.
Он чувствовал себя "чужим" в родной стороне.
Когда он потом вернулся из мира "мертвых", заживо погребенных, в окружающей действительности уже вырисовывались такие данные, которые могли бы ему внушить мысль, что он не "чужой", а "свой", но его проникновенный когда-то взор так потускнел от вынесенных лишений и долголетнего одиночества, что не сумел разглядеть тех самых явлений, которые позволяли ему смотреть так бодро на будущее Западной Европы.
Несмотря на неблагоприятные условия как исторической обстановки, так и личной жизни, Чернышевский, однако, предвосхитил основные положения научной теории социального развития и тем самым спаял себя неразрывными узами с теми общественными группами, интересы которых выражает эта теория.
Нет сомнения, -- буржуазные слои интеллигенции пойдут в "процессе социального приспособления" по пути, указанному "Вехами".
Успех этой книги коренится не в случайных, а в органических причинах -- в процессе капитализации страны, под влиянием которого все явственнее обнаруживается буржуазный характер интеллигентской психики.
Но не менее достоверно и то, что демократические низы этой интеллигенции, равно как и рабочий класс, всегда с неменьшей любовью будут чтить Чернышевского и имя его навсегда будет для них одним из "милых сердцу имен".
И "под шумом шиканий, под громом проклятий", раздающихся "с того берега" ровно двадцать лет спустя после его смерти, тем ярче выступает перед демократией образ великого разночинца, все такого же спокойного, все такого же убежденного, все такого же живого, как тогда, когда жил.