У насъ, въ Москвѣ, даже условились, чтобы осенью съѣхаться и, только побывши въ народѣ, тогда окончательно рѣшить, что дѣлать и какъ дѣлать. Другіе, напротивъ,-- собирались прямо вести бунтовскую пропаганду и разсчитывали въ три года покончить дѣло. Наконецъ, наступила весна 74-го года, тронулись рѣки, а вмѣстѣ съ ними разлилось широкой волной по всей Руси молодое движеніе. Шли на Уралъ, на Волгу, на Донъ, на Днѣпръ. Выбирали мѣстности, извѣстныя уже въ исторіи своими движеніями. Нѣкоторые, впрочемъ, не уходя въ деревни, проникли въ артели пришлыхъ плотниковъ, каменщиковъ, и вели тамъ пропаганду.
Уралъ выбранъ былъ Шишко, тремя рабочими, Аносовымъ и мной. Начитавшись у Ядринцева, что изъ Сибири ежегодно бѣжало около 40.000 человѣкъ, мы надумали воспользоваться этимъ обстоятельствомъ, чтобы попытаться сорганизовать изъ нихъ боевой отрядъ. О пропагандѣ же сибирскаго крестьянина мы и заранѣе мало думали, когда же увидали его нѣкоторую зажиточность, изобиліе скота, земли, крѣпкія избы, отсутствіе жалобъ и неудовольствія, то и подавно не стали пробовать заводить рѣчи. Напримѣръ, бывшіе заводскіе рабочіе подъ Екатеринбургомъ были очень довольны уже тѣмъ, что теперь они могутъ вдоволь ѣсть пшеничнаго хлѣба, между тѣмъ, какъ раньше и чернаго-то не давали.
Переваливъ черезъ Уралъ, подивившись, что на границѣ между Европой и Азіей нѣтъ ни бугорка, ни горки, а ровная степь лишь, на которой стоитъ у дорога столбъ съ надписью на одной сторонѣ "Европа", а на другой -- "Азія", мы двинулись къ Екатеринбургу, а оттуда въ сторону на заводы и фабрики, ища мѣста. Шишко съ товарищами это удалось, мнѣ же съ Аносовымъ нѣтъ, и мы наняли въ одной деревнѣ комнату съ хлѣбами, водворились тамъ и стали ходить въ лѣсъ, взбираться на отдѣльно стоящія горки. Картина развертывалась тогда передъ нами чудная: сколько хваталъ глазъ, видимъ сплошной сосновый боръ, а среди него, какъ сѣрыя пятна, выглядѣли рѣдко деревеньки, фабричныя и заводскія трубы, постройки. Главное, поражала обширность лѣса, его веселая свѣжесть; но бѣглыхъ нѣтъ и не видно. Изъ разспросовъ же жителей узнаемъ, что бѣглые идутъ одиночками, крадучись, въ ужасно изможденномъ видѣ, и выходятъ лишь на дальнія заимки, прося хлѣба у женщинъ; мужиковъ же избѣгаютъ. Такъ мы и не встрѣтили ни одного бѣглаго, проживъ болѣе мѣсяца вблизи перевала. Въ концѣ представился было отличный случай устроиться въ одной деревнѣ въ качествѣ башмачника болѣе основательно. Но мы получили уже изъ Москвы зовъ вернуться, а потому, сшивъ на обратный путь башмаки, повернули назадъ. Шишко съ товарищами ушли еще раньше. Въ Нижнемъ намъ сообщили о начавшихся арестахъ. Въ Москвѣ нашли мы уже цѣлую компанію возвратившихся. Меня здѣсь, оказалось, искали, хотя и по другому дѣлу, въ которомъ я не принималъ никакого участія. Пока мы собирались и ходили въ народъ, Мышкинъ въ Москвѣ сталъ печатать въ своей типографіи нелегальщину. Его арестовали, вмѣстѣ арестовали наборщицъ. Мужъ одной былъ моимъ товарищемъ по Петровкѣ, и они жили на Выселкахъ, около академіи. Уѣзжая на Уралъ, я оставилъ въ канцеляріи свой адресъ на ихъ квартиру. При ихъ арестѣ хватились и меня, узнали и другую мою квартиру, гдѣ я жилъ одно время. Однако, не подозрѣвая, что меня поджидаютъ, я именно и явился на эту другую квартиру. Это были дешевые номера на Хитровомъ рынкѣ. Ареста я избѣгъ, но пришлось всю ночь прогулять по московскимъ бульварамъ, причемъ со мной могла провалиться "Копейка" Кравчинскаго, которую онъ только что написалъ и далъ намъ въ номера на прочтеніе.
Съ каждымъ днемъ слухи объ арестѣ росли и росли. Но въ Москвѣ мы еще не унывали. Устраивали собранія на Воробьевыхъ горахъ и выработали даже новое положеніе, что бѣглый набѣгъ на деревню необходимо оставить, а слѣдуетъ устраиваться тамъ поосновательнѣе. Въ силу этого положено было въ нѣкоторыхъ городахъ завести даже настоящія мастерскія. Мнѣ дана была рекомендація въ Рославль, гдѣ я и поступилъ въ желѣзнодорожныя мастерскія.
Въ это время въ Москвѣ затѣвается освобожденіе Волховскаго. Выписываютъ к меня ради заведенія сношеній съ тюрьмой. Устроить сношенія эти удается быстро, и я спѣшу снова вонъ изъ Москвы. Въ Смоленскѣ нахожу кустарную мастерскую извозчичьихъ экипажей и простыхъ дрогъ, повозокъ; за 15 руб. въ мѣсяцъ хозяинъ соглашается меня учить его ремеслу и кормить, и я остаюсь, но скоро въ семьѣ хозяина начинается домашняя драма. Оставаться у него -- это попасть въ свидѣтели -- мнѣ неудобно. Рабочіе предлагаютъ выходъ: устроить съ ними артельную мастерскую. Я хватаюсь за эту мысль, лечу въ Москву порадовать извѣстіемъ и добыть денегъ. "Какія тамъ мастерскія, не до нихъ теперь. Уходи-ка, по примѣру другихъ, скорѣе за границу", заговорили въ Москвѣ уцѣлѣвшіе. "Мы я сами сбираемся туда", добавили они. Побѣгъ Волховскаго не удался, и теперь всѣ спѣшили уѣхать, торопясь распродать экипажи, лошадей, заготовленныхъ для побѣга; такимъ образомъ, въ какіе-нибудь два-три мѣсяца почти вся громадная волна движенія очутилась въ тюрьмахъ разныхъ городовъ. Арестовано было въ 37-ми губерніяхъ около 800 человѣкъ, изъ нихъ 193 попали въ большой процессъ, но движеніе все-таки не было убито.
Заграница мнѣ какъ-то вообще не улыбалась. Я скорѣе готовъ былъ попасть въ тюрьму и потому на предложеніе бѣжать тянулъ съ отвѣтомъ. "Поѣдемъ-ка лучше въ Одессу. У насъ еще тамъ все тихо",-- неожиданно заговорилъ старый товарищъ, узнавъ при встрѣчѣ объ этомъ. Онъ пріѣзжалъ на освобожденіе Волховскаго и собирался теперь обратно. "Отлично",-- говорю,-- "и мы полны еще вѣры и надежды. Гдѣ за деньги, гдѣ зайцами, добираемся съ нимъ до Одессы. У насъ всего на всего было 25 рублей на двоихъ при отъѣздѣ изъ Москвы. Оставили мы Москву въ снѣгѣ, въ холодѣ. Одесса встрѣтила насъ яркимъ, теплымъ солнцемъ, изобиліемъ всюду продаваемыхъ фруктовъ, но тутъ встрѣчаемъ на улицахъ знакомыхъ и узнаемъ, что и въ Одессѣ забраны, за исключеніемъ двухъ, всѣ чайковцы. Оказались забранными и всѣ "жебунисты",-- это небольшая группа лицъ, бывшихъ раньше за границей и самостоятельно пришедшихъ тамъ къ выводу о необходимости работы въ деревнѣ. Больше въ качествѣ учителей, они еще раньше общаго движенія поселились въ 73-мъ году въ Малороссіи, и теперь ихъ постигла общая участь. Такимъ образомъ, такъ весело, бодро, съ такими надеждами начавшійся годъ къ осени представлялъ картину повсемѣстнаго сидѣнья по тюрьмамъ съ ея неизбѣжными послѣдствіями, -- подавленностью, нѣкоторой разочарованностью, даже растерянностью.
Что же теперь дѣлать оставшимся въ живыхъ? Не надолго ушли они изъ жизни общества, но какъ трудно, тяжело снова войти туда; положительно нѣтъ охоты, желанія тянуть обычную канитель, да и нельзя бросить сидящихъ товарищей. Съ ними заводятся сношенія, начинается оживленная переписка, и на этомъ кончается 74-й годъ у насъ въ Одессѣ. Въ Москву же наѣзжаетъ изъ-за границы снова молодежь и разсѣивается по фабрикамъ, заводамъ и т. д., а въ 1875 году принимается за пропаганду рабочихъ. У насъ, въ Одессѣ, въ началѣ 1875 года меня снаряжаютъ объѣхать сидящихъ на югѣ, сообщить взаимно другъ другу показанія ихъ. Несмотря на погромъ, въ Кіевѣ и Харьковѣ оказалось, однако, немало людей, не сложившихъ оружія, собирающихся къ новому выступленію, и лѣтомъ 75 года это происходитъ, хотя не въ такихъ размѣрахъ, какъ было въ 74-мъ. Я отправляюсь въ Николаевъ. Въ Николаевѣ былъ кружокъ Ковальскаго, который вошелъ въ сношенія съ молоканами и штундистами и, выдавая себя за братьевъ, т. е. единомышленниковъ, пытался обратитъ ихъ вниманіе на политику. Одно время существовалъ взглядъ, что старовѣры и сектанты представляютъ очень благодарную почву для пропаганды, а потому съ ними и старались заводить знакомства. Меня же, кромѣ того, привлекала мысль о возможности, войдя въ ихъ среду, приписаться и стать снова легальнымъ. Чтобы лучше сойтись, Ковальскій сначала строго держался религіозныхъ вопросовъ, но продолжать въ этомъ родѣ мы нашли не имѣющимъ смысла. Намѣтивъ двухъ-трехъ болѣе развитыхъ изъ братьевъ, ихъ пригласили отдѣльно и тугъ постарались познакомить съ нашими взглядами. Несмотря на то, что у штундистовъ главнымъ положеніемъ признается: "подставь правую щеку, если бьютъ въ лѣвую",-- наши гости вскорѣ согласились съ нашими доводами. Въ это время, какъ разъ, шелъ судъ надъ нѣкоторыми штундистами, и ихъ осудили.
"Мы понимаемъ васъ. Намъ отъ Бога дано это понятіе"," -- говорили приглашенные,-- "оно только не надо этого говорить всѣмъ братьямъ -- не поймутъ и соблазнятся; не станутъ васъ и за братьевъ считать",-- предупреждали они. Съ однимъ изъ нихъ мнѣ вскорѣ пришлось ходить по деревнямъ. Заходили къ братьямъ. Мой спутникъ оказался отличнымъ ораторомъ-самородкомъ, но, хотя къ этому времени пропаганда его подвинулась значительно впередъ, онъ нигдѣ и словомъ не заикнулся о политикѣ. Въ силу этого пришлось молчать и мнѣ. Предполагалось, сообща съ крестьянами, взять въ аренду берегъ Буга и заняться рыболовствомъ, имѣя въ виду потомъ завести небольшое судно, чтобы ѣздить по Бугу и сноситься съ братьями, живущими въ разныхъ деревняхъ по берегу. Чтобы съ перваго раза не вспугнуть -- "не соблазнить", какъ выражались штундисты, пришлось помалкивать о политикѣ, но это скоро стало тяготить. Тѣ немногіе, что не соблазнялись нашими рѣчами, насъ не удовлетворяли; ихъ было мало; они были городскими. Насъ же больше манила деревня, а она то не подавала никакой надежды на возможность говорить съ нею по душѣ. Къ тому же не удалось снять большой берегъ въ 4 вер. Пришлось ограничиться десяткомъ саженей. Участниковъ понадобилось совсѣмъ мало; другіе взялись за скупку и продажу свиней, но и это не пошло. Подводя итоги въ концѣ лѣта, мы увидѣли, что почти не "двинулись съ мѣста. Надежда на штундистовъ не оправдалась. Явилось недовольство, вопросъ, стоитъ ли продолжать. Въ свою очередь, какъ видно, и у нихъ накоплялось то же.
Самый простой случай послужилъ къ расхожденію. Въ самомъ Николаевѣ былъ нанятъ небольшой домикъ, и къ намъ по воскресеньямъ наѣзжали изъ деревень братья. Здѣсь пѣли псалмы, читали евангеліе, говорили проповѣди, а затѣмъ шла бесѣда. Понемногу стали знакомить ихъ съ вопросами о небѣ, землѣ, природѣ. Ихъ это заняло, и слушали они съ интересомъ. Но вотъ какъ-то Ковальскій, увлекшись объясненіями объ облакахъ, тучахъ, вдругъ услыхавъ громъ, слегка замѣтилъ, "а дурни православные думаютъ, что это Илья-пророкъ по небу катается"; Штундисты святыхъ не признаютъ, но тутъ имъ стало обидно почему то за Илью. Они умолкли, быстро собрались и разъѣхались. "Какіе это братья, они и въ Бога не вѣруютъ" -- пошелъ послѣ этого говоръ, и между нами сразу порвалась связь. Сношенія съ деревней прекратились. У насъ, кромѣ общаго недовольства, было и еще одно обстоятельство, которое заставляло насъ не особенно огорчаться разрывомъ, даже желая его. Это то, что штундисты по Бугу въ деревняхъ, кромѣ одной, были еще въ значительномъ меньшинствѣ и въ большомъ загонѣ. Къ тому же, на боевое выступленіе ихъ нечего было и разсчитывать, благодаря ихъ догмѣ -- непротивленію.
Лучше займемся православной деревней, рѣшаемъ мы, и начинаемъ готовиться. Главное, необходимо найти денегъ, такъ какъ теперь надумали тамъ устраиваться уже основательно, но денегъ не такъ то легко достать, и дѣло затягивается. Пріѣзжаетъ Аксельродъ изъ-за границы звать въ Герцеговину, не то Черногорію, воевать съ турками, но въ то же время до насъ доходятъ темные слухи о Чигиринскомъ движеніи, поднятомъ крестьяниномъ Прядкой. "Нѣтъ. У насъ есть свое дѣло",-- говоримъ мы посланцу, и остаемся въ Николаевѣ. Въ Одессѣ же въ этомъ году Заславскій, имѣвшій печатню, ведетъ пропаганду съ рабочими и основываетъ южно-русскій союзъ рабочихъ. Пропаганда рабочихъ въ Москвѣ ведетъ къ арестамъ, но благодаря этому перебрасывается въ Тулу, Иваново-Вознесенскъ. Въ Кіевѣ основывается "коммуна", происходитъ движеніе по деревнямъ Съ чигиринцами заводятъ сношенія. Въ результатѣ хожденія кіевлянами вырабатывается новая программа. Программа чисто бунтарская. Движеніе изъ чисто пропагандистскаго переходитъ въ бунтарство, оно вступаетъ въ новую стадію своего развитія. На организацію этого движенія и уходитъ теперь конецъ 75-го и начало 76-го года.