Каждый разъ, когда мнѣ приходится бывать на окраинахъ города, на шоссе, впадающемъ въ него изъ сельскаго простора, я вижу его, этого щебенщика.
Солнце ли палитъ, обжигая зеленоватыя спинки стрекозъ и ящерицъ, которыя, поднявъ хвостикъ, перебѣгаютъ дорогу быстро словно тѣнь ласточки; сѣверный ли вѣтеръ крутитъ и разбрызгиваетъ толстыя струи воды, льющіяся изъ кровельныхъ жолобовъ, пронизываетъ холодомъ до костей и наводитъ на душу щемящую тоску -- щебенщикъ всегда на своемъ мѣстѣ. Отъ солнечныхъ лучей онъ защищается сорванными вѣтвями; свяжетъ ихъ въ пучокъ вѣеромъ, прикрѣпитъ къ палкѣ, а палку воткнетъ въ землю. Зимой отъ дождя онъ укрывается искалѣченнымъ жалкимъ зонтикомъ, который водружаетъ между камнями, съ надвѣтряной стороны.
Пригородные мужики, пробираясь утромъ въ городъ на базаръ, на своихъ тощихъ мулахъ, проѣзжаютъ мимо него, киваютъ ему головой и говорятъ: богъ въ помочь! Вечеромъ рабочіе, живущіе въ предмѣстьѣ, грязные, промокшіе, проходятъ мимо него домой и желаютъ добраго вечера.
А онъ, въ тѣни своихъ вѣтокъ, или подъ защитой калѣки-зонтика, сидитъ на четыреугольномъ булыжникѣ день-деньской, сидитъ до тѣхъ поръ, покуда огромная груда булыжника, находившаяся утромъ съ правой стороны, не перейдетъ на лѣвую, обратясь подъ его увѣсистымъ молоткомъ въ мелкія остроребрые, остроугольные кусочки щебенки.
Тогда онъ бываетъ очень доволенъ, потому что, значитъ, заработалъ своя восемьдесятъ сантимовъ, которые ему аккуратно выплачиваетъ подрядчикъ. Но бѣда въ томъ, что не всегда такъ случается. Не то, чтобы подрядчикъ, его обсчитывалъ -- нѣтъ, подрядчикъ честный человѣкъ -- а потому что его заработокъ можетъ умаляться отъ множества разнородныхъ причинъ. Даже совсѣмъ лишиться работы немудрено. То камень попадется черезчуръ крѣпкій и работа тихо подвигается, то молотокъ испортится и надо потратить время на его починку. Иной разъ зимой, невыносимая непогода угонитъ съ работы. А то и лѣтомъ, особенно въ августѣ, солнце такъ жаритъ, что у него совсѣмъ силъ не хватаетъ и приходится поневолѣ отдохнуть гдѣ-нибудь въ тѣни. Иной разъ, рука у него отъ устали не тверда станетъ; онъ молоткомъ нацѣлитъ невѣрно и хватитъ себя по пальцу, и въ кровь его разсадитъ. Въ такомъ случаѣ надо перевязать палецъ, либо бѣжать куда-нибудь обмыть его; время-то и уходитъ. Да еще, слава Богу, коли боль не такъ сильна, чтобы мѣшала продолжать работать.
Тогда ужь нетолько восьмидесяти, да и пятидесяти сантимовъ неоткуда взять. Въ его семью тогда голодъ забирается и не выпускаетъ изъ своихъ когтей, покуда, наконецъ, похудѣлый и поблѣднѣвшій, онъ вновь не вернется къ грудѣ булыжника, праздно лежавшей около дороги цѣлую недѣлю. Ну, вечеромъ въ этотъ день онъ, конечно, поѣстъ. Только немного поѣстъ, потому что немного успѣетъ заработать. И опять-таки потому, что подрядчикъ, какъ мы уже сказали, къ счастію, честный, добрый человѣкъ -- добросовѣстно обмѣритъ его работу, и самымъ аккуратнымъ образомъ выдастъ ему его двадцать или тридцать сантимовъ, даже коли какой малости при обмѣрѣ и не хватаетъ. Подрядчикъ за пустяками не гонится; онъ не обижаетъ своихъ рабочихъ и хвалится этимъ.
Одного изъ этихъ неустанныхъ рабочихъ, одного изъ щебенщиковъ я хорошо зналъ. Но я долженъ замѣтить, что этотъ, мой знакомый, былъ счастливецъ, крезъ изо всѣхъ щебенщиковъ. Желудокъ у него былъ какъ у верблюда -- не требовательный, мускулы -- львиные; и поэтому онъ всю свою жизнь вплоть до тѣхъ поръ, покуда ему стукнуло семьдесятъ лѣтъ, могъ зарабатывать больше, чѣмъ другіе. Всегда у него была и жолтая полента {Кукурузная каша: почти единственная пища нѣкоторыхъ сѣверныхъ итальянцевъ. Прим. пер. } и черный хлѣбъ, т. е. пожалуй, иногда и не было, но очень, очень рѣдко.
Его сотоварищи вспоминаютъ о немъ съ нѣкоторымъ восторгомъ; и, къ великому изумленію своихъ пріятелей, не знавшихъ старика, разсказываютъ, какъ въ теченіи всей зимы 1857 года онъ умудрялся каждый божій день, не соблюдая ни праздниковъ, ни воскресеній, обработывать по два кубическихъ метра щебенки, доброй мѣры; и во все это время, не курилъ, не пилъ, не болѣлъ.
За то руки у него были какіе-то безобразные куски тѣла, переродившагося въ сплошныя мозоли. Все его лицо покрыто было не то что морщинами, а трещинами, точно черствая корка хлѣба, которую развѣ собака станетъ ѣсть. Его глаза, столько лѣтъ слѣпимые солнцемъ, принявшіе столько пыли и сырости, окружены красной каймой, вѣчно слезятся, и по ночамъ такъ горятъ, что не даютъ ему покоя. Отъ постояннаго сидѣнья ноги у него стали кривыя, плохо сгибаются; спина сгорблена, тѣло какъ у муміи египетской; и душа изболѣла отъ горя.
Если вы его станете распрашивать о его прошломъ, онъ вамъ разскажетъ, съ перерывами, между ударами своего молота, такія вещи, отъ которыхъ у васъ кровь застынетъ въ жилахъ. Между тѣмъ, рѣчь его холодная и выраженія точныя, опредѣленныя. Онъ говоритъ о своихъ бѣдствіяхъ, какъ о фактахъ, которые не могли не случиться. По его понятію, иначе и быть не могло.