Выслушав мнения всех, лакедемоняне пригласили присутствовавших в собрании союзников подавать голоса по порядку, не делая различия между большими и меньшими государствами. Большинство подало голос за войну. Несмотря на такое решение, начинать войну тотчас было невозможно, так как пелопоннесцы не были готовы; поэтому решили, что каждое государство доставит все нужное, что замедления быть не должно. Тем не менее в необходимых приготовлениях до вторжения в Аттику и открытого начала военных действий прошло около года.
В течение этого времени пелопоннесцы отправляли к афинянам посольства с жалобами, чтобы в случае отказа в чем-либо иметь возможно более основательный предлог к войне. Так, прежде всего лакедемоняне потребовали от афинян через своих послов изгнания виновных в кощунстве против богини. {Афины.} Кощунство состояло в следующем: был афинянин Килон, победитель на Олимпийских состязаниях (640 г.), человек древнего знатного рода и влиятельный; он женился на дочери мегарянина Феагена (около 625 г.), в то время бывшего тираном в Мегарах. Когда Килон вопрошал Дельфийский оракул, тот дал ему прорицание захватить афинский акрополь во время величайшего праздника Зевса. Килон получил от Феагена войско, подговорил своих друзей и, когда наступили Олимпии, празднуемые в Пелопоннесе, захватил акрополь с целью сделаться тираном (636--624 гг.); празднество это он считал величайшим Зевсовым праздником и имеющим ближайшее отношение к нему, как к победителю на Олимпийских состязаниях. Имел ли в виду оракул наибольший праздник в Аттике или в каком-нибудь ином месте, Килон в то время об этом не рассуждал, да и оракул не открывал этого. Дело в том, что у афинян за городом бывают Диасии, называемые величайшим праздником Зевса Милостивого, причем от имени всего народа приносятся не крупные жертвенные животные, но местные жертвы. Килон, полагая, что он правильно понял изречение оракула, приступил к делу. Узнав об этом, афиняне всем народом устремились с полей против Килона и его соумышленников и, расположившись у акрополя, начали осаждать его. Осада тянулась, и большинство афинян, утомленных ею, ушли, предоставив девяти архонтам сторожить Килона и дав им неограниченные полномочия на все прочее по собственному их усмотрению. В то время большая часть административных функций принадлежала архонтам. Между тем соумышленники Килона терпели во время осады крайнюю нужду от недостатка хлеба и воды. Поэтому Килон и брат его тайком бежали, а остальные (из них многие уже умерли от голода), будучи в стесненном положении, сели у алтаря {Афины Полиады.} на акрополе в качестве молящих о защите. Когда афиняне, на которых возложена была охрана, увидели, что осужденные умирают в священном месте, они предложили им удалиться, {Присутствие трупов в освященном месте осквернило бы последнее.} причем обещали не причинять им никакого зла. Но когда они вывели их оттуда, то всех перебили; кроме того, они лишили жизни еще несколько человек, усевшихся на пути подле алтарей Почтенных богинь. Отсюда и сами убийцы и потомство их получили название нечестивцев и величайших преступников пред богинею. Этих нечестивцев изгнали тогда и афиняне, а впоследствии потомков их изгнал и лакедемонянин Клеомен (508 г.) при помощи восставших афинян; живущие были изгнаны, а кости умерших вырыты из земли и выброшены. Однако оставшиеся в живых изгнанники впоследствии возвратились, а потомки их проживают в государстве еще и теперь. Очищения от этой скверны и требовали от афинян лакедемоняне, ратуя как бы больше всего за богов. На самом деле, они знали, что со стороны матери причастен к преступлению и Перикл, сын Ксантиппа, и рассчитывали, что по изгнании его переговоры с афинянами могли бы пойти у них успешнее. Впрочем, лакедемоняне не столько надеялись на изгнание Перикла, сколько на то, что их требование вызовет в гражданах раздражение против него, так как причиною войны будет отчасти его несчастие. {С точки зрения лакедемонян родство Перикла с нечестивцами было для него несчастьем.} Будучи в то время влиятельнейшим лицом и руководителем афинской политики, Перикл во всем действовал наперекор лакедемонянам и не допускал уступок, а напротив, возбуждал афинян к войне.
Афиняне со своей стороны также требовали от лакедемонян изгнания запятнанных скверною на Тенаре. Некогда лакедемоняне предложили молящим о защите илотам покинуть святилище Посидона, вывели их оттуда и перебили (464 г.); за это, по мнению лакедемонян, Спарта и подверглась сильному землетрясению. {Ср.: I.1012.} Афиняне требовали, чтобы лакедемоняне также очистились от кощунства, совершенного против Меднодомной. {Афины.} Тут дело было такое: после того как лакедемонянин Павсаний в первый раз был отозван спартанцами от должности главнокомандующего на Геллеспонте и, по привлечении его к суду, признан невиновным, {Ср.: I.95.} государство ему не давало более поручений. Тогда он частным образом, без разрешения лакедемонян, снарядил гермионскую триеру и прибыл на Геллеспонт под предлогом участия в войне против персов, а на самом деле для того, чтобы завести тайные сношения с персидским царем, что он пытался сделать уже в первое свое командование, стремясь к власти над Элладой. Начало этим сношениям Павсаний положил следующей услугой, оказанной персидскому царю. После отступления от Кипра он взял в прежнее пребывание свое на Геллеспонте Византию (478 г.), которая занята была персами, в том числе некоторыми приближенными и родственниками царя, тогда же взятыми в плен. Имея пленников в своей власти, Павсаний отпустил их к царю тайком от прочих союзников; сам же он говорил, будто они убежали от него. Сношения свои Павсаний вел при помощи эретрийца Гонгила, которому он и доверил Византии вместе с пленниками. Этого же Гонгила Павсаний послал к царю с письмом, в котором, как открыто было впоследствии, стояло следующее: "Спартанский предводитель Павсаний, желая оказать тебе услугу, отпускает этих военнопленных; предлагаю тебе, если ты согласен, взять в жены твою дочь и подчинить тебе Спарту и остальную Элладу. Посоветовавшись с тобою, я думаю, окажусь в состоянии выполнить этот план. Поэтому, если тебе угодно принять какое-либо из моих предложений, пришли к морю верного человека для ведения дальнейших переговоров". Вот что содержало письмо. Ксеркс обрадовался письму и отправил к морю сына Фарнака Артабаза с поручением отрешить от должности Мегабата, тогдашнего правителя сатрапии Даскилитиды, и принять ее в свои руки; далее он приказал отправить возможно скорее Павсанию в Византии ответное письмо и показать ему царскую печать, {На письме.} возможно лучше и вернее исполнять все поручения, какие по делам царя даст Павсаний. По прибытии на место Артабаз сделал все, как было приказано, и отослал письмо. Ответ гласил следующее: "Вот что царь Ксеркс говорит Павсанию: услуга твоя относительно людей, которых ты спас мне из-за моря, из Византии, на вечные времена будет запечатлена в нашем доме, и на предложения твои я согласен. Ни днем, ни ночью пусть не покидает тебя неослабная забота об исполнении твоих обещаний; не должны быть помехой тебе ни затраты золота и серебра, ни нужда в многочисленном войске, где бы ни потребовалось его появление. Действуй смело при содействии Артабаза, человека хорошего, которого я послал тебе, устраивай свои и мои дела возможно лучше и для нас обоих возможно выгоднее". Павсаний, и раньше того пользовавшийся у эллинов большим уважением за свое командование при Платеях, по получении этого письма возгордился еще гораздо больше прежнего. Обычным образом жизни он уже не мог довольствоваться: выходил из Византия, надевая на себя персидские уборы, на пути через Фракию его сопровождали копьеносцы из персов и египтян; он велел готовить себе персидский стол и вообще не мог скрывать своих истинных намерений, но даже в вещах незначительных заранее давал знать о том, что задумывал совершить после в больших размерах. Доступ к себе Павсаний сделал затруднительным и относился ко всем без различия с таким тяжелым раздражением, что никто не мог подступиться к нему. Это-то и было главною причиною перехода союзников на сторону афинян. {I.951-4.967.} При известии обо всем этом лакедемоняне, по той же причине и в первый раз отозвавшие Павсания, отозвали его и вторично, когда он без их позволения отплыл (477/476 г.) на упомянутом выше гермионском корабле и продолжал держать себя, как прежде. После того как афиняне силою заставили Павсания покинуть Византии, он не возвращался в Спарту, а поселился в троадских Колонах и, как дошли известия до лакедемонян, вел сношения с персами и оставался в Колонах вообще не с добрыми намерениями. После всего этого лакедемоняне больше уже не медлили: эфоры отправили к Павсанию глашатая со скиталою и велели ему не оставлять Павсания; иначе спартанцы объявляют ему войну. Желая как можно меньше возбуждать подозрение и рассчитывая с помощью денег снять с себя обвинение, Павсаний вторично возвратился в Спарту. Сначала эфоры заключили его в тюрьму (они имеют право так поступать с царем), но потом Павсаний добился того, что вышел на свободу и отдал себя на суд тем, которые желали изобличать его. Явных улик спартанцы, ни враги Павсания, ни целое государство, не имели никаких, чтобы, вполне опираясь на них, могли наказать Павсания, человека царского происхождения, в то время облеченного царским достоинством (как двоюродный брат юного еще царя Плистарха, сына Леонида, он был опекуном его). Однако нарушением обычаев {Свойственных грекам.} и подражанием варварам {Персам.}. Павсаний возбуждал сильные подозрения в нежелании подчиняться существующему порядку. Поэтому лакедемоняне стали обращать внимание и на прочие его поступки, не нарушил ли он своим поведением в чем-либо установившихся обычаев; между прочим, припомнили они и то, что некогда Павсаний велел начертать, не спросясь разрешения государства, на том треножнике в Дельфах, который, как начатки персидской добычи, был посвящен эллинами, следующее двустишие:
Эллинов вождь и начальник Павсаний в честь Феба владыки
Памятник этот воздвиг, полчища мидян сломив.
Лакедемоняне тогда же соскоблили это двустишие на треножнике и начертали имена всех государств, которые общими силами сокрушили персов и посвятили им этот памятник. Уже в то время поступок Павсания казался преступным, а при теперешнем его поведении представлялся таковым тем больше, так как он стоял в согласии с питаемыми Павсанием замыслами. Кроме того, ходили слухи, будто Павсаний поддерживает какие-то сношения с илотами, что и было на самом деле, так как он обещал илотам свободу и права гражданства, если они примут участие в восстании и во всем будут помогать ему. Однако на основании каких-либо показаний илотов спартанцы не находили возможным принимать против Павсания какую-нибудь чрезвычайную меру. Они поступили согласно господствующему у них правилу: не спешить, без неопровержимых улик не принимать относительно спартиата какого-либо непоправимого решения. Наконец, как рассказывают, явился обличителем Павсания один уроженец Аргила, прежний любовник Павсания и довереннейшее лицо у него; он должен был доставить Артабазу последнее письмо Павсания к царю, но испугался при мысли о том, что ни один из прежних посланцев до сих пор не возвратился. Тогда он подделал печать с целью утаить вскрытие письма на тот случай, если он ошибся в своем предположении или если Павсаний потребует письмо обратно для каких-нибудь изменений; позже, вскрыв письмо, он нашел в нем дополнительное распоряжение об умерщвлении самого посланца, как и сам предполагал нечто подобное. Теперь, когда аргилец показал письмо, эфоры поверили больше, однако пожелали еще сами выслушать, что станет говорить Павсаний. Для этого сделаны были следующие приспособления: аргилец удалился на Тенар в качестве молящего, там соорудил себе хижину, перегородкою разделив ее на две части, и в ней скрыл нескольких эфоров. Когда пришел к аргильцу Павсаний и стал спрашивать, зачем тот сюда явился в качестве молящего, эфоры явственно слышали все, как человек этот упрекал Павсания в том, что написано было о нем в письме, как он подробно говорил и обо всем остальном, указывая на то, что исполнением поручений к персидскому царю он никогда еще не подводил его, и тем не менее за это он почтен смертью наравне с другими слугами. Эфоры слышали, как Павсаний во всем соглашался и просил не гневаться за случившееся, гарантировал аргильцу безопасность, если он выйдет из святилища, требовал поскорее отправиться в путь и не задерживать сношений с царем. Внимательно выслушав, эфоры в тот момент удалились, но так как они уже достоверно знали дело, то отдали в городе распоряжение арестовать Павсания. Рассказывают, что, когда собирались схватить Павсания на пути, он, по выражению лица подходившего к нему эфора, понял его намерение, а другой эфор из расположения к Павсанию дал знать ему об этом незаметным кивком головы. Тогда Павсаний бегом направился к святыне Меднодомной и добежал к ней раньше эфоров: священный округ лежал близко. Там Павсаний вошел в небольшое здание, находящееся в пределах святыни, чтобы под открытым небом не терпеть от непогоды, и сохранял спокойствие. Преследуя Павсания, эфоры на мгновение запоздали, но затем они велели снять со здания крышу и двери, выждали, чтобы Павсаний вошел внутрь, отрезали ему выход оттуда и замуровали, потом расположились подле и изморили Павсания голодом. Заметив, что он кончается в домике, эфоры вывели его из святыни (468 г.) еще с признаками жизни {Чтобы Павсаний не осквернил своей смертью святыни.} и он, едва вышел, скончался тут же. Они думали было кинуть тело его в Кеаду, куда бросали преступников, но потом решили закопать его где-то недалеко оттуда. Впоследствии Дельфийское божество дало прорицание лакедемонянам перенести гробницу Павсания на то место, где он умер (и теперь еще прах его покоится на месте перед священным округом, на что указывает и надпись на плите), а также возвратить Меднодомной два тела вместо одного, так как деяние их было кощунством. Лакедемоняне сделали две бронзовые статуи и посвятили их как бы за Павсания.
Так как божество признало умерщвление Павсания кощунством, то афиняне со своей стороны потребовали от лакедемонян изгнания виновников этого кощунства. Лакедемоняне, отправив послов к афинянам, обвиняли по делу Павсания вместе с ним в сочувствии к персам также и Фемистокла, доказательства чего они находили в показаниях против Павсания. Поэтому лакедемоняне требовали подвергнуть такой же каре и Фемистокла. Афиняне поверили этому (Фемистокл, изгнанный остракизмом, проживал в то время в Аргосе, но посещал также и другие места Пелопоннеса) и вместе с лакедемонянами, выражавшими готовность преследовать Фемистокла, послали несколько своих граждан с приказанием доставить его в Афины, где бы они с ним ни встретились. Заблаговременно узнав об этом, Фемистокл бежал из Пелопоннеса на Керкиру, так как он был "благодетелем" керкирян. Керкиряне стали говорить, что они боятся держать его у себя, чтобы не возбудить к себе вражды со стороны лакедемонян и афинян, и потому перевезли его на противолежащий материк. {Т. е. Эпир.} Так как назначенные к тому лица преследовали Фемистокла, куда бы он, по сведениям их, ни направился, то, испытывая какое-то затруднение, Фемистокл вынужден был обратиться к царю молоссов Адмету, хотя тот не был ему другом. Адмета в то время не было дома. Фемистокл явился в качестве молящего перед женою его и, по ее наставлению, взял на руки их ребенка и сел у очага. Когда вскоре после того вернулся Адмет, Фемистокл объяснил, кто он, и просил его не мстить изгнаннику, хотя он в свое время и отговорил афинян исполнить просьбу Адмета: в настоящем положении, указывал Фемистокл, он гораздо слабее Адмета, и Адмет в состоянии сделать ему зло, но благородному человеку свойственно мстить только равным себе и при одинаковых условиях. Кроме того, он, Фемистокл, выступал против царя по случаю какой-то его просьбы, когда и речи не было о спасении жизни; напротив, если царь выдаст его (при этом Фемистокл сказал, кто и за что преследуют его), то отнимет у него всякую возможность спасти свою жизнь. Царь выслушал это, велел Фемистоклу встать вместе с сыном своим (Фемистокл так и сидел у очага с ребенком на руках, что было самым надежным способом умилостивления), и когда вскоре после того явились афиняне и лакедемоняне и обратились к Адмету с настоятельными просьбами, он не выдал Фемистокла, а приказал проводить его сухим путем, к другому морю в Пидну, принадлежавшую Александру, так как Фемистокл пожелал отправиться к персидскому царю. В Пидне он нашел грузовое судно, собиравшееся идти к Ионии, и сел на него. Буря отбросила судно к афинскому войску, которое осаждало тогда Наксос. Объятый страхом, Фемистокл открыл капитану корабля, кто он и почему убегает (находившиеся на корабле не знали его), и, если капитан не спасет его, грозил сказать, что он подкуплен и перевозит его за деньги; всякая опасность, прибавил Фемистокл, будет устранена, если никто не сойдет с корабля до тех пор, пока можно будет плыть дальше. При этом Фемистокл обещал не забыть услуги и достойно отблагодарить капитана, если тот послушает его. Капитан так и сделал: простоял день и ночь на якоре выше афинской стоянки и потом прибыл к Эфесу. Фемистокл удовлетворил капитана денежным подарком (деньги пришли к нему позже из Афин от друзей и из Аргоса, где они хранились), затем вместе с одним персом из приморских жителей удалился в глубь материка (465 г.) и послал оттуда письмо недавно воцарившемуся Артоксерксу, сыну Ксеркса. Письмо гласило следующее. "К тебе прихожу я, Фемистокл, больше всех эллинов причинивший бед вашему дому, пока я вынужден был защищаться от нападений твоего отца; но еще гораздо больше сделал я добра, когда я сам находился в безопасности, а ему предстояло возвращение домой, сопряженное с опасностями (здесь Фемистокл упоминал о заблаговременном предупреждении царя из Саламина относительно отступления и о том, как благодаря Фемистоклу не были разрушены мосты, что ложно приписывал себе); за эту услугу ты в долгу у меня. Гонимый эллинами за расположение к тебе, я явился теперь сюда и могу оказать тебе важные услуги в будущем. Зачем я пришел, желаю объяснить сам, прожив здесь год". Царь, рассказывают, удивился намерению Фемистокла и предоставил ему действовать так, как он желал. За время, какое Фемистокл прожил в Персии, он усвоил себе, насколько мог, персидский язык и порядки страны. По прошествии года он явился к царю и достиг у него такого значения, каким не пользовался еще ни один эллин, благодаря прежней своей репутации, а также благодаря подаваемым царю надеждам на порабощение эллинов, больше же всего потому, что он являл доказательства своей рассудительности. В самом деле, Фемистокл неоспоримо доказал природную даровитость и в этом отношении заслуживает удивления несравненно больше всякого другого. С помощью присущей ему сообразительности, не получив ни в ранние, ни в зрелые годы образования, способствовавшего его развитию, Фемистокл после самого краткого размышления был вернейшим судьею данного положения дел и лучше всех угадывал события самого отдаленного будущего. Он способен был руководить всяким делом, которое было ему сподручно, мог объяснять и то, к чему он не имел непосредственного касательства; в особенности же он заранее предусматривал лучший или худший исход предприятия, скрытый еще во мраке будущего. Говоря вообще, Фемистокл в силу природного дарования при ограниченности необходимой для него подготовки обладал в наивысшей степени способностью моментально изобретать надлежащий план действия. Умер Фемистокл от болезни. Некоторые, впрочем, рассказывают, что он умер добровольно от яда, признав невозможным выполнить данные царю обещания. Памятник его находится в азиатской Магнесии на площади, потому что он был правителем этой области. Царь дал Фемистоклу Магнесию на хлеб, и она приносила ему ежегодного дохода пятьдесят талантов, {Около 73 000 руб.} Лампсак на вино (местность эта считалась в то время богатейшею своими виноградниками), а Миунт на приправу. Родствен- б ники Фемистокла уверяют, что кости его, согласно его распоряжению, перенесены были на родину и погребены в Аттике тайно от афинян: хоронить его здесь не было дозволено как изгнанника за измену. Таков был конец лакедемонянина Павсания и афинянина Фемистокла, знаменитейших в свое время эллинов.
Итак, вот какое поручение с первым посольством дали лакедемоняне 139 афинянам и вот какое приказание они получили, в свою очередь, от афинян по делу об удалении запятнанных кощунством. {I.126-1281.} Впоследствии они не раз являлись в Афины и требовали снять осаду с Потидеи и предоставить автономию Эгине. {I.642-673.} Но всего больше и всего определеннее лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если афиняне отменят постановление о мегарянах, возбраняющее им пользоваться гаванями, находящимися в пределах афинской державы, и рынком в Аттике. {I.673.} Афиняне отказывали лакедемонянам во всем и постановления своего не отменяли, причем жаловались на мегарян за то, что они возделали священную землю и другую, не обозначенную никакими границами, и приняли к себе беглых рабов афинских. Наконец, явились к афинянам из Лакедемона последние послы: Рамфий, Мелесипп и Агесандр; они не предлагали уже ничего того, о чем говорилось обыкновенно раньше, а сказали лишь следующее: "Лакедемоняне желают мира, а он будет, если вы оставите эллинов {Т. е. греческие государства, принадлежащие к афинскому союзу.} автономными". Афиняне созвали народное собрание, предоставили каждому высказывать свое мнение и постановили, обсудив зараз все обстоятельства, дать окончательный ответ. Многие выступали с речами, причем голоса разделились: по мнению одних, следовало воевать, по мнению других, постановление о мегарянах не должно быть помехой миру, и необходимо его отменить. Выступил также Перикл, сын Ксантиппа, в то время первый человек в Афинах, самый могучий и словом и делом. Он увещевал афинян следующим образом.
"Афиняне! Я неизменно держусь одного и того же убеждения -- не уступать пелопоннесцам, хотя и знаю, что люди действуют на войне не с таким одушевлением, с каким дают себя убедить начинать ее, и меняют свое настроение сообразно со случайностями войны. Однако я вижу, что и теперь я должен советовать вам решительно то же самое, и считаю себя вправе требовать от тех из вас, которые разделяют мое мнение, поддерживать состоявшееся общее решение, хотя бы мы и потерпели какую-либо неудачу, а если будет удача, не приписывать своей проницательности доли участия в ней. Ведь может случиться, что все дело окажется столь же мало отвечающим расчету, как и мысли человека. Поэтому-то обыкновенно мы и виним судьбу во всем, что случается, вопреки нашим расчетам".
"Ясно было, что лакедемоняне и прежде питали против нас враждебные замыслы, а теперь больше, чем когда-нибудь. Хотя в договоре {Тридцатилетнем.} сказано: "взаимные споры следует отдавать на суд и подчиняться его решению и каждой стороне владеть тем, что она имеет", однако до сих пор сами пелопоннесцы не потребовали суда, а когда мы предлагаем его, они не принимают его. Войною, а не речами предпочитают они разрешать недоразумения, и вот являются уже не с жалобами, а с приказаниями. Они велят нам снять осаду с Потидеи, предоставить автономию Эгине и отменить постановление о мегарянах. Наконец, последние явившиеся к нам послы приказывают предоставить автономию эллинам. Пусть не подумает кто-либо из вас, будто мы начинаем войну из-за мелочей, когда не хотим отменить постановления о мегарянах, на чем лакедемоняне настаивают всего больше, уверяя, что войны не будет, если постановление это будет отменено. Не упрекайте себя в том, будто вы начали войну по маловажной причине. На самом деле, эта мелочь дает случай показать всю нашу твердость и испытать ваше настроение: если вы уступите лакедемонянам, они тотчас предъявят вам какие-нибудь другие более тяжкие требования, полагая, что вы из страха пошли на уступки. Напротив, решительным отказом вы ясно дадите понять им, что они должны обращаться с вами, как равные с равными. Тут же поразмыслите, повиноваться ли им прежде, чем потерпеть какую-либо неудачу, или воевать, -- по-моему, последнее лучше, чтобы не уступать им ни по важным, ни по ничтожным поводам и безбоязненно владеть нашим достоянием. Ведь как самое важное, так и самое ничтожное требование равносильно порабощению, если требование это исходит от равного и обращено к другому до решения суда".