Немного времени спустя отложилась от афинян Евбея. Когда Перикл с афинским войском уже переправился на остров, он получил известие о восстании Мегар, о намерении пелопоннесцев вторгнуться в Аттику и об избиении мегарянами афинского гарнизона, за исключением тех, что бежали в Нисею; {1.1034.} мегаряне восстали, призвав себе на помощь коринфян, сикионян и эпидаврян. {I.1051; 1112.} Перикл поспешно повел войско назад из Евбеи. После этого пелопоннесцы под предводительством лакедемонского царя Плистоанакта, сына Павсания, вторглись в Аттику, дошли до Элевсина и Фрии, опустошили тамошние поля, но дальше не пошли и возвратились домой. Тогда афиняне под начальством стратега Перикла снова переправились на Евбею и покорили весь остров; организацию управления на всей Евбее, за исключением Гестиеи, афиняне установили на основании договоров, жителей же Гестиеи выселили и сами заняли их землю.
Вскоре по возвращении из Евбеи афиняне заключили тридцатилетний мир с лакедемонянами и союзниками их (445 г.), причем отдали назад Нисею, Пеги, Трозен и Ахайю: этими пелопоннесскими местностями владели афиняне. {I.103.107.110.111.}
На шестом году после этого возникла война между самиянами и милетянами из-за Приены (439 г.). Милетяне терпели поражение и обратились к афинянам с жалобами на самиян. К милетянам присоединились и некоторые частные лица на Самосе, желавшие перемены образа правления. {До тех пор на Самосе был аристократический образ правления.} Афиняне на сорока кораблях отправились против Самоса, установили там демократическое правление, взяли заложниками пятьдесят самосских мальчиков и столько же взрослых граждан и поместили их на Лемносе; на Самосе афиняне оставили гарнизон и отплыли обратно. Некоторые из самиян не остались на Самосе, а бежали на материк. Они вступили в союз с виднейшими самосскими аристократами и с Писсуфном, сыном Гистаспа, в то время управлявшим Сардами, собрали вспомогательного войска человек семьсот и ночью переправились к Самосу. Прежде всего они бросились на демократов, захватили большинство их, потом выкрали на Лемносе своих заложников и отложились от афинян: афинский гарнизон и находившихся у них афинских должностных лиц они выдали Писсуфну и тотчас стали собираться в поход на Милет. В восстании приняли участие и византийцы. При известии об этом афиняне на шестидесяти кораблях отплыли к Самосу; при этом они не употребили в дело шестнадцати кораблей, которые частью направились к Карий для наблюдения за финикийскими кораблями, частью к Хиосу и Лесбосу с требованием помощи. На сорока четырех кораблях афиняне под начальством стратега Перикла с девятью товарищами сразились на море подле острова Трагий с семьюдесятью кораблями самиян, в числе которых было двадцать кораблей для перевозки войска (все корабли самосские плыли от Милета). Победа осталась на стороне афинян. Затем на помощь к ним явилось из Афин сорок кораблей, а из Хиоса и Лесбоса двадцать пять; афиняне сошли с кораблей на берег и, имея перевес сухопутным войском, с трех сторон города возвели стены и стали осаждать его с суши и с моря. Между тем Перикл отделил из стоявших на якоре кораблей шестьдесят и поспешно направился к Кавну в Карий, так как получено было известие о движении против афинян финикийских кораблей; действительно, и от Самоса отплыли к финикийскому флоту Стесагор и другие лица на пяти кораблях. Тем временем самияне внезапно вышли из гавани и напали на незащищенную неприятельскую стоянку, потопили сторожевые корабли и в морском сражении одержали победу над вышедшими против них судами. Благодаря этому в течение четырнадцати дней самияне были господами моря, ввозили и вывозили все, что хотели. Но по возвращении Перикла они были снова заперты его флотом. Вслед за этим из Афин явилось к афинянам на помощь сорок кораблей под начальством Фукидида, Гагнона и Формиона, двадцать кораблей под начальством Тлеполема и Антикла и тридцать из Хиоса и Лесбоса. Самияне дали незначительную морскую битву, но не могли устоять против неприятеля, на девятом месяце взяты были осадою (439 г.) и сдались на капитуляцию, срыли укрепления, дали заложников, выдали корабли и обязались уплатить в определенные сроки военные издержки. Византийцы также обязались оставаться по-прежнему подданными афинян.
После этого прошло уже немного лет, как случились рассказанные выше события, керкирские, потидейские и вообще все другие, послужившие поводом к этой войне. {I.24 сл.} Все же вышеизложенные происшествия, поскольку они выразились как в отношениях эллинов к эллинам, так и в отношении эллинов к персам, имели место приблизительно в течение пятидесяти лет, истекших между удалением Ксеркса и началом этой войны. За это время афиняне сильнее укрепили свое внешнее могущество и значительно развили свои внутренние силы. Лакедемоняне, хотя и замечали это, не мешали афинянам, разве лишь в слабой степени. Большею частью лакедемоняне оставались спокойны, потому что и в предыдущее время не скоро, а только по необходимости, решались они на войны, а также и потому, что их удерживали войны внутренние. {Ср.: I.101.} Так продолжалось до тех пор, пока могущество афинян не обозначилось ясно и афиняне не стали затрагивать лакедемонских союзников. Тогда лакедемоняне не могли уже более сносить этого и решили, что необходимо со всей энергией взяться за дело, объявить афинянам войну и, если можно, сокрушить их мощь.
Хотя лакедемоняне и признали, что договор их с афинянами нарушен и что афиняне виновны в этом, тем не менее они послали в Дельфы вопросить бога: {Аполлона.} будет ли лучше им воевать. Говорят, бог отвечал, что они одержат победу, если будут воевать с полным напряжением сил; сам же он, будет ли призван или нет, станет содействовать им.
Затем лакедемоняне снова созвали союзников, желая решить голосованием, следует ли воевать. Когда явились послы от союзников и состоялось собрание, все высказывали свои желания, причем большинство обвиняло афинян и требовало войны. Коринфяне уже и раньше просили каждое государство в отдельности подавать голоса за войну из опасения потерять Потидею. Явились они теперь и, выступив последними, произнесли такую речь.
"Теперь, союзники, нам уже нельзя было бы винить лакедемонян за то, что они не решаются на войну, так как ради этого они теперь и собрали нас. В самом деле, если предводители в своих личных делах поступают так же, как поступают союзники в своих делах частных, то предводителям надлежит заботиться и об общем благе союза, так как во всем прочем они пользуются наибольшими преимуществами. Что касается союзников, то тех из нас, которые имели уже дело с афинянами, нет нужды учить держаться настороже; но те союзники, что живут не у моря, а в глубине материка, должны понять, что для них вывоз своих продуктов, а равно обмен их на товары, доставляемые морем на материк, будут сильно затруднены, если они не защитят приморских жителей. Им подобает быть строгими судьями в том деле, о котором идет теперь речь, и не воображать, будто оно их не касается. Они должны ожидать, что опасность настигнет и их, если только они не позаботятся о приморских жителях, и что предстоящее совещание относится к ним самим в той же мере, как и к другим. Вот почему без всякого колебания они обязаны предпочесть войну миру. Людям благоразумным свойственно сохранять спокойствие, пока их не обижают, людям же храбрым, подвергающимся обиде, должно променивать мир на войну, и потом, когда к тому представится удобный случай, заключать мир; военным счастьем они не кичатся и ради наслаждения покоем не дают себя в обиду. Тот, ведь, кто колеблется, чтобы сохранить наслаждение, вследствие своего бездействия скорее всего утратит ту сладость покойного существования, которая побуждает его к колебанию. Равным образом и тот, кто в военном счастьи преисполняется гордости, не замечает, как ненадежна увлекающая его самонадеянность. Много раз плохо взвешенные предприятия удавались вследствие еще большего безрассудства врагов; но гораздо чаще решения, по-видимому разумные, имели, наоборот, позорный исход: никто не действует с одинаковою предусмотрительностью при составлении планов и при осуществлении их; напротив, мы безопасно составляем планы и с тревогою отступаем, когда дело доходит до приведения их в исполнение".
"Теперь мы приглашаем начать войну, потому что терпим обиды и имеем достаточные основания к жалобам, и пора окончить войну настанет тогда только, когда мы отомстим афинянам. Что победа будет за нами, это правдоподобно по многим причинам: во-первых, мы превосходим афинян численностью и военным опытом; во-вторых, все мы единодушны в исполнении приказаний. Что касается флота, составляющего силу афинян, то мы снарядим его на те средства, какие имеются у каждого из нас, а также на дельфийские и олимпийские сокровища. При помощи займов мы получим возможность высшею наемною платою сманить от афинян моряков иноземцев: ведь у афинян войско не столько свое, сколько купленное за деньги. С нашим войском это не может случиться так легко, потому что сила его больше в людях, а не в деньгах. По всей вероятности, одной морской победой афиняне будут преодолены; а если они станут сопротивляться дольше, то и мы будем иметь больше времени для усовершенствования в морском деле и, когда сравняемся с ними в морском искусстве, наверное, превзойдем их храбростью: научиться доблести, свойственной нам по природе, афиняне не могут, а то, в чем они превосходят нас, именно в искусстве, мы одолеем при помощи упражнения. Нужные для этой цели средства мы соберем. В самом деле, будет возмутительно, если афинские союзники не станут отказываться вносить деньги на свое порабощение, а мы будем воздерживаться от затрат для отмщения врагам и вместе с тем для своего спасения и таким образом лишенные врагами средств, подвергнемся чрез это бедствиям. Впрочем, есть у нас и другие способы ведения войны: возмущение союзников, это вернейшее средство лишить афинян доходов, составляющих их силу, возведение укреплений на неприятельской земле и многое другое, чего теперь и не предусмотреть. Действительно, война никогда не ведется по определенным правилам; большая часть мер подсказывается самой войной ввиду привходящих в нее случайных обстоятельств. В войне тот вернее достигает успеха, кто ведет себя сдержанно; наоборот, чем больше кто горячится, тот тем чаще испытывает неудачи".
"Примем в соображение еще следующее: если бы дело шло о пограничных распрях отдельных союзников с равносильными им противниками, это было бы еще терпимо; но теперь афиняне в силах сопротивляться всем нам, вместе взятым, и гораздо сильнее каждого государства в отдельности. Поэтому если мы не отразим их единодушно, общими силами и племенных союзов и каждого города в отдельности, то при нашем разъединении они без труда завладеют нами. И да будет известно, что поражение -- страшно сказать -- грозит не чем иным, как полным порабощением. Но даже говорить нерешительно об этом постыдно для Пелопоннеса; постыдно также стольким государствам терпеть обиды от одного. Тут о нас могли бы сказать, что или мы терпим по праву, или переносим такое положение из трусости, и оказываемся хуже отцов наших, которые освободили Элладу; а мы не можем даже самим себе упрочить свободу, допускаем, чтобы установилась тирания одного государства, считая в то же время своим долгом ниспровергать "монархов" в отдельных государствах. И мы не понимаем, каким образом подобное поведение может быть свободно от трех величайших несчастий: глупости, слабости и беззаботности. Вы свободны от этих ошибок, а потому не дошли до самонадеянности, столь гибельной для большей части людей, погубившей многих и за то переименованной в безумие. Но зачем так долго жаловаться на прошлое, если от этого нет пользы для настоящего? Ввиду будущего следует помочь настоящему и не жалеть новых трудов: ведь завет наших отцов -- трудами стяжать себе доблесть. Хотя вы теперь немного богаче и сильнее их, не изменяйте этому завету: несправедливо при избытке терять то, что приобретено в бедности. Идите смело на войну по многим причинам: и потому, что бог изрек ее и обещал помогать вам, и потому, что остальная Эллада вся будет бороться вместе с вами, частью из страха, частью ради выгоды. К тому же не вы первые нарушите договор, который признает поруганным и бог, раз он повелевает воевать; скорее, вы будете мстителями за его нарушение. Ведь нарушают договор не те, которые защищаются, а те, которые нападают первые".
"Итак, лакедемоняне, когда со всех сторон представляется благоприятный случай к войне, и мы убеждаем вас предпринять ее во имя общих интересов, -- ведь в объединении выгод государственных и частных надежнейший залог успеха, -- не медлите подать помощь потидеянам, дорянам, которых осаждают ионяне, -- прежде бывало иначе {Превосходство дорян над ионянами было общепризнанным.} -- и спешите добиться свободы прочих эллинов. {Имеются в виду афинские союзники.} Нам нельзя ждать дольше, коль скоро одних {Особенно коринфян и мегарян.} уже теснят, а другие вскоре подвергнутся той же участи, если станет известно, что мы, здесь собравшиеся, не дерзаем наказать врага. Поймите же, союзники, что настала крайняя нужда, что мы даем наилучший совет, и решайте за войну, не страшась опасностей настоящей минуты и стремясь к более продолжительному миру, который последует за ними. Война делает мир более прочным, но не так безопасно воздерживаться от войны ради покоя. Будьте уверены, что образовавшееся в Элладе тираническое государство угрожает всем одинаково: над одними оно уже властвует, над другими замышляет властвовать. Поэтому пойдем и укротим его; тогда в будущем и сами будем жить, не подвергаясь опасности, и порабощенным теперь эллинам даруем свободу". Так говорили коринфяне.