Ввиду наступающего многочисленного войска вышеупомянутые македоняне, {Т. е. жители нижней Македонии, на которую шел Ситал.} не будучи в состоянии обороняться, удалились в естественные и искусственные укрепления, бывшие в их стране. В то время число укреплений было невелико; только впоследствии сын Пердикки Архелай, сделавшись царем, соорудил нынешние укрепления в Македонии, проложил прямые дороги, привел все в порядок, в особенности военное дело, улучшил конницу, вооружение и прочие военные приспособления. Он сделал больше, нежели все предшествовавшие ему восемь царей вместе. Фракийское войско раньше всего вторглось из Добера в прежние владения Филиппа, силою взяло Идомену; Гортиния же, Аталанта и несколько других пунктов сдались по соглашению, присоединившись к Ситалку из дружбы к сыну Филиппа Аминте, находившемуся тут же. {II.953.} Фракияне осадили также Европ, но не могли взять его. Потом они продолжали путь в остальную часть Македонии влево {К востоку.} от Пеллы и Кирра. Дальше {К югу.} этих пунктов до Боттиеи и Пиерии они не дошли, но стали опустошать Мигдонию, Грестонию и Анфемунт. Что касается македонян, то они и не думали выступать против неприятеля с пехотой, а присоединили к своей коннице материковых союзников и, каждый раз действуя с небольшим числом воинов против множества неприятелей, нападали на войско фракиян всюду, где находили это удобным. Где бы конные воины ни нападали, никто не выдерживал натиска храбрых и защищенных бронею всадников; а когда их окружало множество неприятелей, они сами кидались в опасность, так как неприятель превосходил их численностью во много раз; наконец, они стали держать себя спокойно, чувствуя не в силах рисковать против более многочисленного врага. Между тем Ситалк вступил в переговоры с Пердиккою относительно целей своего похода; когда же афиняне с кораблями не явились, так как не верили тому, что Ситалк придет, и прислали к нему посольство с подарками, он отрядил часть войска против халкидян и боттиеев, вынудил их запереться в своих укреплениях и стал опустошать поля. После того как Ситалк расположился лагерем в этих местах, живущие к югу фессалияне, магнеты и прочие народы, подчиненные фессалиянам, а также простирающиеся до Фермопил эллины пришли в ужас, как бы неприятельское войско не обратилось против них, и стали готовиться к защите. Объяты были страхом и северные фракияне, живущие по ту сторону Стримона, все те, которые занимали равнины: панеи, одоманты, дрои и дерсеи; все они независимы. Ситалк вызвал тревогу даже в среде эллинов, враждебных афинянам; они боялись, как бы он, побуждаемый афинянами, в силу союза с ними, не двинулся и против них. Между тем Ситалк занимал Халкидику, Боттику и Македонию и разорял их. Когда, однако, Ситалк мог не достигнуть цели своего вторжения, а войско не имело уже съестных припасов и бедствовало от холода, он по совету племянника своего Севта, сына Спарадока, после него пользовавшегося наибольшим могуществом, поспешно отступил назад. Тем временем Пердикка тайком привлек на свою сторону Севта обещанием выдать за него свою сестру замуж с приданым. Ситалк пошел на это предложение и быстро возвратился с войском домой, пробыв в походе всего тридцать дней, из которых восемь дней он провел в Халкидике. Впоследствии Пердикка, согласно обещанию, выдал сестру свою Стратонику за Севта. Таков был результат похода Ситалка.
В ту же зимнюю кампанию афиняне, стоявшие у Навпакта, после того как пелопоннесский флот был распущен, {II.943.} отправились в поход под начальством Формиона. Двинувшись вдоль берега к Астаку, {II.301.} они вышли на берег, поднялись в глубь Акарнании с четырьмястами афинских гоплитов, бывших на кораблях, и с четырьмястами мессенян, изгнали из Страта, {II.808.} Коронт {Местоположение неизвестно.} и других местностей тех граждан, которые казались им ненадежными; в Коронты они возвратили сына Феолита Кинета и снова возвратились на свои корабли. Поход против эниадов, {I.1113.} которые одни из акарнанов всегда были враждебны афинянам, казался им невозможным по причине зимы. Дело в том, что река Ахелой, берущая начало в горах Пинда, проходит до Долопии, по земле агреев, амфилохов и по акарнанской равнине в глубине материка мимо города Страта и изливается в море подле Эниад, образуя озера в окрестностях города; обилие воды в зимнюю пору делает поход затруднительным. Против Эниад лежит и большинство Эхинадских островов, почти вовсе не отделяющихся от устьев Ахелоя; поэтому Ахелой как большая река постоянно образует наносы, и некоторые острова обратились уже в материк. Можно ожидать, что пройдет немного времени и то же самое произойдет со всеми островами. В самом деле течение Ахелоя быстрое, русло его обильно водою, илистое, а острова лежат тесно и потому соединяются между собой наносами; острова расположены вперемежку, а не в ряд, и не оставляют воде прямого выхода в море. Острова эти необитаемы и невелики. По преданию, Аполлон дал предсказание сыну Амфиарая Алкмеону, когда тот блуждал после убийства своей матери, поселиться на этой земле. Оракул объяснил, что Алкмеон не освободится от страха до тех пор, пока не найдет этой земли и не поселится на ней: когда Алкмеон убивал мать, местность эта еще не видела солнца и не была сушей, тогда как вся прочая земля была осквернена Алкмеоном. Говорят, Алкмеон был в затруднении и лишь с трудом сообразил, что речь идет об этих наносах Ахелоя, и после продолжительных скитаний вслед за убийством матери решил, что земли нанесено достаточно для того, чтобы ему там жить. Алкмеон поселился там, правил над прилегающими к Эниадам местами и переименовал страну по имени сына своего Акарнана. {В Акарнанию.} Такое предание об Алкмеоне мы нашли.
Афиняне с Формионом снялись с якоря у Акарнании, прибыли в Навпакт и с началом весны отплыли в Афины. Пленников из числа свободнорожденных, захваченных в морских сражениях, они взяли с собою и выдали в обмен на своих, человека за человека; также афиняне взяли с собой и захваченные корабли. Подходила к концу эта зимняя кампания; с нею кончался и третий год этой войны, историю которой написал Фукидид.
ТРЕТЬЯ КНИГА ИСТОРИИ ФУКИДИДА
В следующую летнюю кампанию, в ту пору, когда хлеб начинает созревать, пелопоннесцы вместе с союзниками совершили поход в Аттику (428 г.). Предводительствовал ими царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Расположившись в Аттике, они стали опустошать поля, а афинская конница, по обыкновению, делала на них нападения, где представлялся к тому случай, и тем препятствовала огромному полчищу легковооруженных двигаться дальше вперед от стоянки и разорять ближайшие к городу местности. Пелопоннесцы простояли столько времени, насколько хватило им съестных припасов, потом возвратились и разошлись по государствам.
Немедленно после вторжения пелопоннесцев отложился от афинян Лесбос, за исключением Мефимны. {III. 3--19. 25--50.} Лесбосцы думали было сделать это еще до войны, но лакедемоняне тогда не приняли их; и теперь отпадение совершилось в силу необходимости раньше, чем решили лесбосцы. Дело в том, что они поджидали, пока гавани их будут ограждены плотинами, стены воздвигнуты, снаряжение кораблей окончено, пока прибудет все, что должно было явиться из Понта: стрелки из лука, хлеб и пр., за чем они посылали. Между тем жители Тенедоса, враждовавшие с митиленянами, мефимняне, а также несколько самих митиленян, вследствие междоусобий выделившиеся в особую партию и состоявшие афинскими проксенами, донесли афинянам, что митиленяне привлекают лесбосцев силою в Митилену, {Для политического объединения (синэкизма).} что при помощи лакедемонян и родственных лесбосцам беотян делаются поспешно все приготовления к восстанию, и, если не предупредить их, афиняне потеряют Лесбос. Удрученные болезнью и войной, которая только теперь достигла полного развития, афиняне видели большую для себя опасность в том, если лесбосцы с флотом и свежим войском также станут воевать против них. Сначала они, впрочем, не поверили обвинениям, предпочитая, чтобы полученные ими вести не оправдались. Но потом, когда отправленные на Лесбос послы не могли уговорить митиленян прекратить синэкизм Лесбоса и приготовления к войне, афиняне встревожились и решили захватить митиленян заблаговременно. Быстро послали они к Лесбосу сорок кораблей, снаряженных было к отправке в пелопоннесские воды; во главе эскадры стоял стратег Клеиппид, сын Диния, с двумя товарищами. Афиняне были извещены, что за городом {Митиленой.} совершается празднество в честь Аполлона Малоентского, в котором участвует все население Митилены, и надеялись, действуя поспешно, напасть на них неожиданно. Удастся попытка -- хорошо, решили афиняне; если же нет, они прикажут митиленянам выдать корабли и срыть стены, а в случае отказа начнут войну. Афинские корабли отошли. Десять митиленских триер, которые по условиям союза явились к ним на помощь, афиняне задержали, а экипаж их отдали под стражу. Некто, переплыв из Афин на Евбею, пешком дошел до Гереста, там нашел отходившее в море торговое судно и благодаря попутному ветру прибыл в Митилену на третий день по выходе из Афин и уведомил митиленян о предстоящем наступлении афинян. Митиленяне не вышли из города в Малоент и приняли все меры предосторожности, оградив те части стен и гаваней, которые сооружены были до половины. Немного спустя прибыли и афиняне; при виде всего происходящего стратеги объявили, что им было поручено, а когда митиленяне не вняли им, стали готовиться к военным действиям. Неприготовленные, внезапно вынужденные к войне, митиленяне с несколькими кораблями вышли немного вперед от гавани с намерением дать морскую битву. Но потом, преследуемые афинскими кораблями, они готовы были уже вступить в переговоры со стратегами, желая попытаться, нельзя ли на почве какого-либо подходящего соглашения избавиться в данный момент от неприятельского флота. Афинские стратеги приняли предложение, так как и сами опасались, что не в силах будут вести войну с целым Лесбосом. После заключения перемирия митиленяне отправили в Афины несколько послов, в том числе и одного из обвинителей их, теперь уже раскаявшегося, с поручением уговорить так или иначе афинян отозвать свои корабли обратно и указать, что митиленяне совсем и не помышляют о перевороте. Тем временем они отрядили триеру с посольством и в Лакедемон тайком от афинского флота, который стоял на якоре подле Малеи, к северу от города: они не рассчитывали на успех переговоров с афинянами. С трудом прошли митиленяне море и явились в Лакедемон, где ходатайствовали об оказании им какой-либо помощи. Когда послы возвратились из Афин без всякого результата, митиленяне и прочие лесбосцы, кроме мефимнян, стали готовиться к войне. Мефимняне, имбряне, лемнияне и кое-кто из прочих союзников явились на помощь афинянам. Митиленяне со всем войском сделали вылазку против афинского лагеря. Завязалась битва, в которой митиленяне не потерпели поражения; однако они не решились провести ночь вблизи неприятеля и, не доверяя собственным силам, отступили. С этого времени митиленяне бездействовали, желая вступить в борьбу при усиленных военных средствах, между прочим получив подкрепление из Пелопоннеса. К ним, действительно, прибыли лакедемонянин Мелей и фивянин Гермеонд, которые были отправлены к лесбосцам еще до восстания. Не имея возможности поспеть раньше наступления афинян, они только после битвы тайком проникли на триере {В гавань Митилены.} и убеждали лесбосцев отправить вместе с ними послов на другой триере, что лесбосцы и сделали. Афиняне между тем. сильно ободрились вследствие бездействия митиленян и стали призывать к себе союзников, которые явились тем скорее, что не видели со стороны лесбосцев никаких энергичных действий. Союзники бросили якорь, укрепили у южной стороны города по обеим сторонам его два лагеря на суше и стали блокировать обе гавани. Таким образом афиняне отрезали митиленян от моря, но остальная суша находилась во власти митиленян и прочих лесбосцев, уже явившихся к ним на помощь. Афиняне владели только небольшим участком земли в окрестностях своих лагерей, главная же стоянка их провиантных судов и рынок находились у Малеи. Таковы были военные действия у Митилены.
В ту же пору этой летней кампании афиняне отрядили тридцать кораблей и к Пелопоннесу под начальством стратега Асопия, сына Формиона, потому что акарнаны просили их прислать начальником кого-нибудь из семьи Формиона, {Ср.: II. 68-69. 811. 1021.} сына его или родственника. Во время плавания вдоль берегов корабли эти опустошили прибрежные местности Лаконики. После этого Асопий отослал обратно большую часть кораблей, а сам с двенадцатью судами прибыл к Навпакту. Затем он поднял акарнанов и со всем войском двинулся на Эниады, {I.1113; II.1022.} а корабли вошли в Ахелой; тем временем сухопутное войско опустошало страну. Но так как Эниады не сдавались, то Асопий отпустил сухопутное войско, а сам поплыл к Левкаде и высадился в Нерике; на обратном пути он и часть его воинов были убиты тамошними жителями, явившимися сюда на помощь, и несколькими гарнизонными отрядами. После этого афиняне, отплыв от берега, получили от левкадян, согласно уговору, своих убитых.
Митиленские послы, вышедшие на первом корабле, {III. 45. 54.} прибыли в Олимпию, так как лакедемоняне посоветовали им явиться именно туда, чтобы и прочие члены союза, выслушав их, могли участвовать в совещаниях. Это было в ту олимпиаду, когда во второй раз одержал победу Дорией из Родоса. По окончании празднества послы выступили со следующею речью.
"Лакедемоняне и союзники! Нам известен установившийся у эллинов порядок: кто принимает отпадающих в военное время и оставляющих прежний союз, тот рад их видеть у себя постольку, поскольку они ему полезны; однако он ценит их меньше как предателей прежних друзей. И такое отношение справедливо, коль скоро отлагающиеся и те, от которых они отделяются, одинаково настроены и единомысленны друг к другу, имеют равные военные средства и силы, и если нет никакого приличного повода к отложению. Ничего подобного не было между нами и афинянами. Поэтому никто не должен ценить нас меньше за то, что мы отлагаемся от них среди опасностей, хотя в мирное время они и относились к нам с уважением". "Прежде всего мы будем говорить о справедливости и нравственной подкладке нашего поведения, особенно ввиду того, что мы просим у вас союза. Нам известно, что как дружба частных лиц не бывает прочной, так и общение между государствами обращается в ничто, если во взаимных отношениях между ними не заметно настоящей честности и если вообще нет сходства в их характере, так как различие в образе мыслей влечет за собою и разногласие в способе действия. Союз наш с афинянами начался тогда, когда вы устранились от участия в Персидских войнах, а афиняне продолжали борьбу до конца. {I. 95. 96.} Однако мы заключили союз с афинянами не для порабощения ими эллинов, но для освобождения эллинов от персов. Пока гегемония афинян основывалась на началах равенства с их союзниками, мы энергично следовали за ними; но когда мы увидели, что с ослаблением вражды к персам афиняне стремятся к порабощению союзников, нами овладела уже тревога. Не будучи в состоянии за множеством голосов прийти к единогласному решению, чтобы оказать афинянам сопротивление, союзники, кроме нас и хиосцев, были порабощены. Мы же, оставаясь автономными и свободными по имени, участвовали в военных предприятиях афинян. Но мы перестали уже доверять им как руководителям, имея пред собою примеры предшествовавшего их поведения. Ведь казалось невероятным, что афиняне, подчинив своей власти тех, которые вместе с нами заключили с ними союз, не поступят точно так же с теми, кто оставался неподчиненным, если бы только когда-либо представилась к этому возможность. Если бы все мы, союзники, пользовались независимостью, то у нас было бы больше уверенности в том, что афиняне не совершат никакого переворота в отношении нас; но так как большинство союзников они покорили, а с ними обращались как с равными, то, понятно, тем неприятнее должно было казаться для них наше положение, именно что мы одни остаемся еще на равном с ними положении, тогда как большая часть союзников им подчинилась. Чувство это становилось тем тягостнее, чем больше возрастала сила афинян и чем более мы оказывались в изолированном положении. Между тем только равный обоюдный страх есть залог прочности союза, потому что, если одна сторона желает нарушить в чем-либо союз, ее останавливает то соображение, что при нападении она может не иметь перевеса. Автономия оставлена была нам единственно потому, что афиняне находили более удобным захватывать дела {Союзнические.} в свои руки, чтобы достигнуть своего господства благовидными доводами и изворотливыми планами, а не силою. В то же время они ссылались на нас, как на свидетелей того, что пользующиеся равным с ними голосом {В делах, касающихся союза.} не участвовали бы в походах против своего желания, если бы не было никакой вины за теми, на кого они нападали. Вместе с тем афиняне с помощью сильнейших союзников устремлялись прежде всего на слабейших, оставляя первых под конец, чтобы, устранив прочих, иметь сильнейших противников уже ослабленными. Напротив, если бы они начали с нас в то время, когда все союзники были еще в силе и знали, в ком искать опоры, тогда им не так-то бы легко было подчинить союзников. Да и наш флот внушал афинянам некоторый страх, как бы, сплотившись воедино и соединившись с вами или с кем другим, он не стал опасен для них. Отчасти мы уцелели еще и потому, что ублажали и их государство, и тех, кто стоял в данный момент во главе его. И все-таки, имея пред глазами примеры обращения афинян с прочими союзниками, нам казалось, мы не были бы в состоянии долго продержаться, если бы не приключилась эта война. Что это была за дружба и насколько прочною становилась наша свобода, когда мы оказывали взаимное друг другу внимание вопреки питаемым нами чувствам, когда в военное время афиняне ублажали нас страха ради, а мы так же поступали с ними во время мира? И то, что у других зиждется больше всего на благорасположении, у нас основывалось на страхе: мы были союзниками, связанными друг с другом не столько дружбою, сколько страхом, и кому из нас чувство безопасности раньше внушало отвагу, тот первый и собирался разорвать союз. Если кому-нибудь кажется, что мы поступили несправедливо, преждевременно отложившись от афинян из-за того только, что они медлили круто поступить с нами, и не дождались, пока выяснится, будет ли с их стороны что-либо предпринято против нас, тот судит неверно. Если бы мы имели возможность в такой же мере, как они, козням противопоставить козни, тогда и нам должно было бы, так же как и им, медлить с наступательными действиями против них. Но так как афиняне имеют возможность нападать на нас во всякое время, то и нам должно быть дозволено заранее позаботиться о мерах самозащиты".
"Вот, лакедемоняне и союзники, те причины и поводы, по которым мы отложились. Они ясно показывают слушателям, что действия наши вполне основательны; они достаточны для того, чтобы встревожить нас и обратить наше внимание на принятие тех или иных мер безопасности. Мы давно желали сделать это, когда еще в мирное время прислали к вам посольство по делу об отложении; но ваш отказ остановил нас. {III. 21.} Теперь же мы тотчас откликнулись на призыв беотян {Ср.: III. 23. 54.} и думали, что, отлагаясь, преследуем двоякую цель: во-первых, мы не хотели вместе с афинянами причинять бед эллинам, но содействовать их освобождению; во-вторых, отлагаясь от афинян, мы думали о том, чтобы впоследствии самим не погибнуть от них окончательно, но предупредить их. Однако отпадение наше произошло скорее, чем мы желали, и мы оказались неподготовленными; тем больше вы обязаны принять нас в союзники и прислать нам поскорее вспомогательное войско. Этим вы докажете, что защищаете тех, кого следует, и в то же время умеете вредить вашим врагам. Обстоятельства так благоприятны, как никогда прежде. Афиняне истощены болезнью и денежными издержками; корабли их частью находятся в ваших водах, {III. 72.} частью выстроены против нас. Невероятно, чтобы кораблей у них было в избытке, если вы в эту же летнюю кампанию вторично вторгнетесь в их страну с моря и с суши; тогда они или не смогут отразить вашего нападения, или же отступят на обоих пунктах. Пусть никто не воображает, будто он из-за чужой земли будет подвергать опасности свою родину. Хотя кому-нибудь и может показаться, что Лесбос лежит далеко отсюда, но он увидит, что остров этот принесет ему пользу вблизи. Ведь центр тяжести войны будет не в Аттике, как думают некоторые, но в том, откуда Аттика извлекает себе выгоды. Теперь доходы ее притекают от союзников; они умножатся еще, если афиняне покорят нас. Ведь никто другой из союзников не отложится от них, да еще прибавятся наши силы, мы же испытаем еще более тяжкую участь, нежели порабощенные раньше. Если же вы окажете энергичную помощь и присоедините к себе город, имеющий сильный флот, в котором вы очень нуждаетесь, вы легче сокрушите мощь афинян, лишив их союзников. Тогда всякий смелее примкнет к вам, и вы избавитесь от лежащего на вас обвинения в том, что вы не помогаете отлагающимся от афинян. Если вы окажетесь освободителями, {Угнетенных.} то тем вернее обеспечена будет победа ваша в войне".