"Итак, оправдайте надежды, которые возлагают на вас эллины, устыдитесь Зевса Олимпийского, в святыне которого мы находимся, подобно молящим о защите, станьте союзниками митиленян и защитите их. Не предавайте на произвол нас, подвергающих собственную жизнь опасности, но зато обещающих в случае удачи общие для всех выгоды. А еще более общим будет вред, если мы вследствие вашего отказа потерпим поражение. Будьте же такими мужами, какими считают вас эллины и какими нас заставляет видеть вас наш страх".
Вот что сказали митиленяне. Лакедемоняне и союзники, выслушав послов, вняли речам их, приняли лесбосцев в свой союз и, решившись вторгнуться в Аттику, велели присутствующим союзникам поспешно выступить на Истм с двумя третями своих отрядов. Сами лакедемоняне прибыли туда первые и занялись на Истме изготовлением перевозочных орудий для того, чтобы перетащить свои корабли из Коринфа через перешеек в море, обращенное к Афинам; они собирались напасть на врага разом с моря и с суши. Лакедемоняне действовали энергично. Остальные союзники собирались медленно, будучи заняты уборкою плодов и не имея охоты идти на войну. Афиняне узнали, что лакедемоняне вооружаются, потому что презирают их слабость, и желали доказать, что неприятель судит неправильно, что они в силах, не отзывая эскадры из Лесбоса, {III. 133.} легко отразить нападение и того флота, который шел из Пелопоннеса. Афиняне вооружили сто кораблей, посадили на них граждан, исключая всадников и пентакосиомедимнов, а также метеков, {Ср.: I. 1431.} прошли вдоль берегов Истма, чтобы показать свои силы, и высаживались на берег в Пелопоннесе там, где находили это удобным. Лакедемоняне поняли тогда, что жестоко ошиблись, и решили, что лесбосцы говорили неправду. Положение свое они считали затруднительным как потому, что к ним не явились союзники, так и потому, что они получили известие о разорении земель периеков, {В Лаконике и Мессении.} производимом афинскими кораблями в пелопоннесских водах, и возвратились домой. Впоследствии лакедемоняне снарядили флот для отправки к Лесбосу и приказали отдельным государствам выставить корабли в числе сорока; навархом они назначили Алкида, который и должен был отойти на корабле. Афиняне возвратились домой с сотнею своих кораблей, когда увидели, что и лакедемоняне отступили. [В то время, когда были в море эти корабли, в афинском флоте большинство кораблей отличалось прекрасным ходом и хорошей отделкой, хотя подобные же, и еще в большем числе, были и в начале войны. Действительно, Аттику, Евбею и Саламин охраняли сто кораблей; в пелопоннесских водах было других сто; в этот счет не входили еще те, которые находились подле Потидеи и в прочих местах. Таким образом, в одну летнюю кампанию всех кораблей в совокупности было у афинян двести пятьдесят. Содержание флота вместе с осадою Потидеи весьма сильно истощило средства афинян. Дело в том, что Потидею осаждали гоплиты, получавшие по две драхмы в день (одну на себя, другую на слугу), в числе тех трех тысяч человек, которые были отправлены туда первыми и которые в таком же числе оставались там до конца осады; сверх того тысяча шестьсот тяжеловооруженных, явившихся с Формионом до взятия города. Все воины на кораблях получали такое же жалованье. Таким образом, деньги были израсходованы уже в самом начале. Таково было наибольшее число вполне вооруженных кораблей].
В то самое время, как лакедемоняне находились подле Истма, {III. 151.} митиленяне вместе с наемниками выступили в поход по суше на Мефимну, рассчитывая, что город перейдет на их сторону. Когда атака на город не удалась, вопреки расчетам митиленян, они отступили к Антиссе, Пирре и Эресу. Упрочив оборонительные средства этих городов и усилив их укрепления, митиленяне поспешно возвратились домой. После отступления их мефимняне также пошли с войском против Антиссы, но во время одной вылазки были разбиты антиссянами и наемниками; многие из них были убиты, остальные поспешно отступили. Узнав об этом, а также о захвате митиленянами полей, {III. 62.} афиняне уже под осень отправили стратега Пахета, сына Эпикура, и тысячу собственных гоплитов; тамошнее свое войско они считали недостаточно сильным для того, чтобы блокировать неприятеля. Эти воины сами были и гребцами на кораблях. По прибытии на место они окружили Митилену кольцеобразною простою стеною и на более сильных пунктах ее возвели форты. Таким образом, Митилена уже с обеих сторон, с суши и с моря, была отрезана сильным войском. Это было в начале зимы. Нуждаясь для осады в деньгах, сами афиняне в первый раз тогда внесли прямой подати двести талантов, {Около 292 000 руб.} а также отправили к союзникам для взыскания денег двенадцать кораблей под начальством стратега Лисикла с четырьмя товарищами. Он обходил различные земли союзников и собирал деньги; в Карий от Миунта поднялся он по равнине Меандра до холма Сандия, но здесь во время нападения карийцев и анеитян погиб сам и с ним множество воинов.
В ту же зимнюю кампанию платеяне, все еще осаждаемые пелопоннесцами и беотянами, {II. 78.} терпели крайнюю нужду в съестных припасах; надежды на помощь из Афин не было никакой, и вообще казалось, что нет спасения. Тогда платеяне и осажденные вместе с ними афиняне замыслили сделать прежде всего общую вылазку и, если возможно, силою прорваться через неприятельские укрепления. На такую попытку натолкнули их Теенет, сын прорицателя Толмида, и Евпомпид, сын Даимаха, который был в то время и стратегом. Потом половина осажденных нашла план этот очень опасным и в страхе отступила от него; осталось верными своему решению насчет вылазки около двухсот двадцати человек, которые по доброй воле стали приводить его в исполнение следующим образом. Изготовили лестницы высотою в неприятельские укрепления; измерили лестницы по рядам кирпичей в том месте, где обращенная к ним стена оказалась незаштукатуренной. Ряды кирпичей считали многие лица зараз, и хотя кое-кто мог ошибиться, у большинства получился все-таки правильный счет в особенности потому, что он произведен был много раз, да и та часть стены, на которую они решились взойти, отстояла недалеко и ее можно было легко различить. Так получили они верную высоту лестниц, приняв за меру толщину кирпичей. Укрепление же пелопоннесцев сооружено было по следующему способу: оно состояло из двух кольцеобразных стен, одной со стороны платеян, другой на случай нападения снаружи из Афин, причем расстояние между стенами было около шестнадцати футов. Промежуточное пространство это в шестнадцать футов занято было строениями, распределенными между стражей. Строения были соединены между собою, так что все представлялось одной толстой стеной с брустверами по обеим сторонам. Через каждые десять брустверов были огромные башни такой же толщины, как и стена, доходившие до внутреннего и наружного ее фасада, так что нельзя было пройти подле башни, и стража переходила посреди них. По ночам в дождливую стужу воины покидали брустверы и сторожили из башен, которые разделены были небольшими расстояниями и сверху закрыты. Таково было укрепление, которым платеяне заперты были со всех сторон. Покончив с приготовлениями, они выждали дождливую, бурную, безлунную ночь и вышли из города; во главе их шли те лица, которые предложили план вылазки. {III. 201.} Прежде всего они прошли ров, окружавший осажденных, потом, незамеченные стражей, достигли неприятельских укреплений. В царившей темноте стража не видела впереди ничего и за свистом ветра, дувшего в лицо, не слышала шума приближающихся платеян. Кроме того, платеяне шли на значительном расстоянии друг от друга, чтобы не шуметь оружием и не выдать себя его бряцанием. На них было легкое вооружение и обувь только на левой ноге, чтобы вернее ступать по грязи. {III. Правой босой ногой.} Так дошли платеяне между двух башен до брустверов, зная, что башни не охраняются стражей, прежде всего те, которые несли лестницы; их они и приладили к стене. Потом взошли двенадцать человек легковооруженных, с небольшими мечами и в панцирях, с сыном Кореба Аммеем во главе. Он взошел первый. Следовавшие за ним шесть человек стали подниматься на обе башни. Затем подходили другие легковооруженные, с дротиками в руках, а позади них воины несли щиты, чтобы тем облегчить им подъем; щиты они должны были отдать тогда, когда те очутятся подле неприятеля. Большинство было уже наверху, когда башенная стража заметила это: кто-то из платеян, хватаясь за брустверы, сбросил оттуда черепицу, падение которой произвело шум. Тотчас поднялась тревога и войско бросилось к укреплению. В чем состояла опасность, войско не знало, так как была темная бурная ночь. В то же время остававшиеся в городе платеяне сделали вылазку и, чтобы как можно больше отвлечь внимание неприятеля, начали атаку укрепления пелопоннесцев со стороны, противоположной той, где переходили их сограждане. В смущении пелопоннесцы оставались на своих постах и, не понимая, что творится, никто из стражи не осмеливался идти на помощь. Триста пелопоннесцев, которым приказано было в случае надобности спешить на помощь, вышли за укрепления к тому месту, где была тревога, поднятая стражей, и где по направлению к Фивам подняты были зажженные факелы, чтобы дать знать о нападении врага. Но и платеяне в городе также зажгли на своих стенах множество заранее приготовленных факелов с той целью, чтобы неприятель не понял смысла сигнализации и не спешил на помощь, придавая происходящему совершенно иной смысл, чем то было на деле, и чтобы тем временем вышедшие из города граждане успели прорваться и достигнуть безопасного места. Между тем переходившие через укрепления платеяне, когда передние из них взобрались наверх и, перебив стражу, овладели обеими башнями, сами заняли проходы у башен и наблюдали за тем, чтобы кто-либо не проник через них на помощь неприятелю. Потом со стены они приставили также лестницы к башням и помогли большинству товарищей взобраться по ним. Одни поражали прибывавших на помощь и тем отражали их вверху и внизу башен; другие, большинство, ставили в это время множество лестниц зараз, опрокидывали брустверы и переходили между башнями. Всякий, кто переходил, становился на краю наружного рва, оттуда метал стрелы и дротики в пелопоннесцев, если кто из них спешил вдоль стены и мешал переходу платеян. Когда перешли все те, что были на башнях и спускались последними, они с трудом достигли рва, и в это время на них ударили триста пелопоннесцев {III. 227.} с факелами в руках. Стоявшие на краю рва платеяне, находясь сами в темноте, яснее различали неприятелей и поражали их стрелами и дротиками в незащищенные части тела; благодаря неприятельским факелам платеяне в темноте были менее заметны. Наконец, и последние из платеян успели перейти ров, хотя с трудом и опасностями. Дело в том, что лед во рву был непрочен для перехода, а скорее как бы водянист, в зависимости от душного восточного ветра; к тому же ночью вследствие этого ветра шел снег, и во рву образовалось много воды, так что при переправе воины чуть не по голову были в воде. Отвратительная погода облегчала бегство платеян. Двинувшись от рва, платеяне все вместе направились по дороге, ведущей к Фивам, имея с правой стороны святилище героя Андрократа; по предположению платеян, пелопоннесцы менее всего могли догадаться, что они пойдут той дорогой, которая ведет к неприятелям. При этом они заметили, как пелопоннесцы с факелами в руках пустились в погоню за ними по дороге, ведущей к Киферону и Дриоскефалам {Собственно Дубовым вершинам.} и дальше к Афинам. Платеяне прошли по дороге, ведущей в Фивы, стадий шесть-семь, {Около версты.} затем повернули в сторону по дороге к горе, по направлению к Эрифрам и Гисиям, достигли горы и укрылись в Афины в числе ста двенадцати человек. Вначале их было больше, но несколько человек возвратилось в город до перехода через укрепление, а один стрелок из лука был взят в плен у наружного рва. Пелопоннесцы прекратили подавать помощь и заняли прежнюю позицию. Находившиеся же в городе платеяне ничего не знали о случившемся, а те, которые вернулись, сообщили, что ни один из вышедших не остался в живых. Тогда с рассветом платеяне отправили к неприятелям глашатая и стали просить о перемирии для получения своих убитых, но узнав, как было дело, перестали просить. Так перешли платейские граждане через укрепление и спаслись.
В конце этой же зимней кампании из Лакедемона отправлена была в Митилену триера с лакедемонянином Салефом. Прибыв в Пирру, он отправился из нее дальше сухим путем по руслу какого-то ручья к тому месту, где можно было спуститься к укреплению, незаметно вошел в Митилену и заявил проедрам, что будет произведено вторжение в Аттику и что вместе с тем явятся те сорок кораблей, которые должны были прибыть к митиленянам на помощь, {III. 163.} что сам он послан вперед по этому делу, а также, чтобы позаботиться о всем прочем. Митиленяне ободрились и стали уже меньше думать о примирении с афинянами. Так приходила к концу эта зимняя кампания, а с нею кончился четвертый год войны, историю которой написал Фукидид.
В следующую летнюю кампанию 427 г. пелопоннесцы отправили назначенные в Митилену сорок кораблей, поставив начальником их Алкида, который был у них навархом, {III. 163.} а сами вместе с союзниками вторглись в Аттику с той целью, чтобы афиняне, тревожимые с двух сторон, имели тем меньше возможности помочь шедшим в Митилену кораблям. Вторжением руководил Клеомен, заступавший место сына Плистоанакта Павсания, еще малолетнего царя, которому Клеомен приходился дядей. Пелопоннесцы разорили части Аттики, опустошенные раньше, истребили все, что там выросло вновь и что уцелело от прежних вторжений. {II. 10. 472.} После второго вторжения это было самое тягостное для афинян. В постоянном ожидании каких-либо вестей из Лесбоса о действиях флота, который должен был уже прибыть к острову, пелопоннесцы исходили и опустошили большую часть Аттики. Но так как ожидания их вовсе не оправдывались и они терпели недостаток в съестных припасах, то они возвратились домой и разошлись по своим государствам.
Тем временем митиленяне ввиду того, что корабли из Пелопоннеса все медлили и не являлись к ним, а в съестных припасах ощущался недостаток, вынуждены были вступить в соглашение с афинянами при следующих обстоятельствах. Салеф и сам уже не ждал больше пелопоннесских кораблей, а потому снабдил народ, прежде легковооруженный, тяжелым вооружением, чтобы сделать вылазку против афинян. Но получив вооружение, митиленяне перестали слушаться начальников и, собираясь на сходки, решили, что или богатые должны открыть свои запасы хлеба и разделить его между всеми гражданами, или же они одни вступят в соглашение с афинянами и сдадут им город. Стоявшие во главе правления лица, сознавая себя бессильными воспрепятствовать демократии и не желая подвергаться опасности в том случае, если они не примут участия в договоре, сообща {С демократической партией.} вошли в соглашение с Пахетом и его войском на следующем условии: афиняне могут принять относительно митиленян решение, какое будет им угодно; митиленяне допускают афинское войско в город, а сами отправят посольство в Афины насчет своей судьбы; до возвращения посольства Пахет не вправе ни заключать в темницу кого-либо из митиленян, ни обращать в рабство, ни предавать смерти. Таковы были условия договора. Те из митиленян, которые наиболее детально вели сношения с лакедемонянами, объятые ужасом, когда афинское войско вступило в город, не удержались и сели у алтарей. {Ср.: I. 247. 12610; III. 705. 755.} Пахет предложил покинуть алтари, обещав не причинять им обиды, и до того или иного решения афинян поместил их на Тенедосе. Затем он послал триеры к Антиссе, {III. 182.} покорил ее и вообще принял все нужные, по его мнению, меры по военной организации.
Между тем пелопоннесцы на сорока кораблях, которые должны были явиться к Лесбосу со всею поспешностью, замешкались в пелопоннесских водах и в дальнейшем плавании тихо подвигались вперед. Они не были замечены из Афин, пока не появились у Делоса. Оттуда они прибыли к Икару и Миконосу и там впервые узнали о покорении Митилены. Желая удостовериться в этом, пелопоннесцы поплыли к Эмбату в Эрифрейской области; Эмбата достигли они семь дней спустя после падения Митилены. Получив о том точные сведения, пелопоннесцы совещались, что делать ввиду случившегося. При этом элейский гражданин Тевтиапл сказал следующее.
"Алкид и все присутствующие пелопоннесские военачальники! Мне кажется, нам нужно плыть к Митилене немедленно, прежде чем узнают о нашем прибытии. Вероятно, неприятель только что овладел городом, и потому вряд ли там приняты значительные меры предосторожности, особенно на море, откуда неприятель вовсе не ожидает нападения со стороны кого-либо, и где для нас исключительно благоприятным является решительный способ действия. Вероятно, и сухопутное войско их, как победителей, рассеялось беззаботно по домам. Поэтому если мы нападем внезапно ночью, то, надеюсь, выиграем дело при содействии лиц, находящихся в городе, если только кто уцелел из наших благожелателей. Нам нечего страшиться опасности, приняв во внимание, что неожиданность в военных действиях есть не что иное, как недостаток предусмотрительности: если военачальник сумеет уберечься от нее сам и воспользуется ею для нападения на врага, он достигнет полного успеха".
Однако этой речью Тевтиапл не убедил Алкида. Некоторые беглецы из Ионии и плывшие вместе с ним лесбосцы советовали, так как это опасное предприятие внушало страх, захватить какой-нибудь из ионийских городов или эолийскую Киму и, опираясь на нее как на базис, попытаться поднять Ионию против Афин (на это, указывали они, есть надежда, потому что появление лакедемонян желательно для всех тамошних эллинов), отнять у афинян этот важнейший источник их доходов и вместе с тем вовлечь афинян в издержки, если бы они вздумали блокировать лакедемонян и ионян; есть надежда, продолжали они, склонить и Писсуфна {I. 1155.} к войне. Однако Алкид не внял этим советам и, опоздав к Митилене, склонялся больше всего к тому, чтобы как можно скорее возвратиться к Пелопоннесу. Снявшись с якоря у Эмбата, Алкид следовал вдоль берега и, пристав к Мионнесу, принадлежавшему теосцам, умертвил большую часть пленников, захваченных во время плавания. Когда он бросил якорь подле Эфеса, к нему явились самосские послы из Аней {III. 192.} и заявили, что неладно он освобождает Элладу, коль скоро губит людей, не поднимающих против него оружия и ему не враждебных, хотя и состоящих, по необходимости, в союзе с афинянами; если он не прекратит такого образа действий, то приобретет дружбу немногих врагов, но зато вооружит против себя гораздо большее количество друзей. Слова эти подействовали на Алкида; он отпустил на свободу всех хиосцев, какие еще были у него, и некоторых других. Дело в том, что при виде его кораблей люди не убегали; напротив, они подходили к ним ближе в уверенности, что это афинские корабли, так как никоим образом не ожидали, чтобы пелопоннесские суда могли пройти до Ионии, когда власть над морем была в руках афинян. От Эфеса Алкид отплыл с поспешностью и бежал, потому что был замечен с кораблей "Саламинии" и "Парала" (эти два корабля плыли от Афин еще в то время, когда он стоял на якоре подле Клара). Опасаясь преследования, Алкид пустился в открытое море и решил не приставать к суше по своей воле нигде, кроме Пелопоннеса. Весть об этом пришла к Пахету и к афинянам из Эрифр; доносилась она и из разных других мест. Так как Иония не имела укреплений, то афинянами овладела сильная тревога, как бы пелопоннесцы, крейсируя вдоль берегов Ионии, не стали нападать и разорять ее города, хотя бы и не имели в виду в ней утвердиться. К тому же экипаж "Парала" и "Саламинии" известил о том, что он собственными глазами видел Алкида подле Клара. Пахет стремительно погнался за ним, преследовал до острова Патмоса и возвратился, когда оказалось, что нигде нельзя уже было настигнуть Алкида. Не догнав кораблей в открытом море, Пахет считал удачей и то, что, не будучи нигде настигнуты, неприятельские корабли не были вынуждены устраивать себе стоянку, что обязывало бы афинян сторожить и блокировать их. На обратном пути Пахет держался берега, пристал к городу колофонян Нотию, в котором поселились колофоняне, когда верхний город был взят Итаманом и варварами, призванными одною из партий вследствие происходившей междоусобной распри. Взят же был этот город варварами почти в одно время со вторым вторжением пелопоннесцев в Аттику. {II. 472.} В среде сбежавших в Нотий и поселившихся там колофонян снова возникли распри, причем одна партия призвала наемников Писсуфна, состоявших из аркадян и варваров, и держала их в укреплении, отделенном от остального города; к этой партии примкнули и вошли в состав граждан и те из колофонян верхнего города, которые держали сторону персов. Напротив, другая партия, побежденная и изгнанная из города, призывала Пахета. Последний пригласил к себе для переговоров державшегося в укреплении Гиппия, начальника аркадян, обещал отпустить его здравым и невредимым обратно в укрепление, если они не сойдутся на условиях. Гиппий явился к Пахету, а тот отдал его под стражу, не заковав в цепи, сам внезапно напал на укрепление и взял его, так как находившиеся внутри воины вовсе не ожидали нападения, причем велел перебить аркадян и всех варваров, какие там были. Затем Гиппия, согласно уговору, Пахет отвел в укрепление и, когда тот вошел туда, велел схватить его и поразить стрелами. Нотий Пахет возвратил колофонянам, исключая тех, которые держали сторону персов. С течением времени афиняне отправили в Нотий экистов и дали городу устройство, согласное с их собственными законами, {Т. е. демократическое.} собрав там из соседних городов всех колофонян, какие где были.