-- Ну, и будешь приносить пользу... на то ведь и служба.
-- Нет, папенька, это не то; такую пользу может приносить всякий, а я бы хотел действовать в широком, обширном кругу, приняв в основание добродетель... А что я могу сделать, если вы меня и определите каким-нибудь писарем?
-- Ого! да ты метишь, кажись, прямо в министры!.. Ну, положим, тебе не нравится штатская служба; ступай в военную.
-- Ой, нет, Кузьма Иванович, в военную страшно! -- восклицала, замотав руками, Агафья Спиридоновна.
-- Отчего? -- с мужественным видом спрашивал муж ее.
-- Убьют, пожалуй!
-- Нет, маменька, -- замечал тогда Степан Кузьмич. -- Это бы не страшно, что убьют, а то ужасно, что сам убивать должен!.. Притом же мне делается дурно, когда я увижу каплю крови.
-- Так куда же больше? -- спрашивал Кузьма Иванович.
Громкий визг, послышавшийся на улице, прерывал его слова. Степа немедленно вскакивал, выбегал из комнаты и возвращался с собакой, грязной, безобразной, которую он спасал из рук немилосердых уличных мальчишек...
Таков был Степан Кузьмич. Природа одарила его добрым, кротким сердцем, способным сочувствовать страданиям ближних, но недостаток образования и праздность превратили эти качества в бессмысленную, бессознательную и смешную манию. Степан Кузьмич бредил добродетелью и, подобно новому Дон-Кихоту, в меньших размерах и на менее обширном поприще действия, он преследовал идею, которая, подобно всякой другой идее, не утвержденной на прочном основании, становилась смешной карикатурой.