— В переулке… на горе…
— Да господи ты мой, что ж это будем делать? Барошки…
И торговка облегченно расставила снова свою посудину, втюкнула воронку в боржаленку, нацедила. Павел сунул ей в кургузую мужскую ладонь отсчитанные бумажки, впихнул бутылку в карман и сам побежал вверх по горе. У стены против бульвара спешно семенил тонкими ножками Греч. Лужский его окликнул. Запыхавшись, путаясь в шинели, Луж-ский перебежал дорогу.
— Убили, Греч, кого-то.
— Нет, сам. Пахомов какой-то.
— Са-а-а-м? Это почему? Не знаешь?
— От голоду, говорят… Семья велика…
К переулку народ сбежался со всех концов. Толпа напирала, оттесняла нижестоящих под гору.
— За бабу, говорят — сменила… — увесисто и авторитетно сказал крупный рябой парень.
— Какая баба — казну в карты пустил. Сам скончал, никто не трогал…