Вотъ тебc, другъ мой, самый подробный отчетъ объ этомъ злополучномъ днc, въ который я по доброй волc стяжалъ себc такую знаменитость, которую всякій французъ охотно бы промcнялъ на извcстность преступника. Въ настоящее время я имcю удовольствіе знать, что служу предметомъ насмcшекъ блестящаго общества, собирающагося въ сосcднемъ замкc. Я сознаю, кромc того, со времени моего фланговаго движенія (такъ называютъ на войнc всякое поспcшное отступленіе), что я потерялъ нcкоторое уваженіе къ своему собственному достоинству,-- и не могу скрыть отъ себя, что не пользуюсь болcе прежнимъ уваженіемъ моихъ сельскихъ хозяевъ.
Видя себя столь сильно скомпрометированнымъ, я рcшился подумать о своемъ положеніи: результатомъ совcщанія съ самимъ собой было то, что я отбросилъ малодушное рcшеніе оставить мcсто жительства и уcхать въ Парижъ.
Я рcшился работать, наслаждаться сельскою жизнію, стать выше непріятныхъ случайностей, и доставить случай мельнику, амазонкамъ, охотникамъ и центаврамъ видcть мудреца, гордо переносящаго всякія превратности.
III.
20-го сентября.
Я получилъ твое письмо. Ты, право, принадлежишь къ Мономатонской породc друзей. Но что за дcтство! Вотъ настоящая причина твоего внезапнаго возвращенія! Пустяки, злой кошмаръ въ которомъ ты услышалъ мой голосъ, звавшій тебя на помощь. А! вотъ они плоды этой скверной нcмецкой кухни! Въ самомъ дcлc, Поль, ты поглупcлъ. Письмо твое трогаетъ меня, однако, до слезъ. Я не въ состояніи отвcчать тебc такъ, какъ-бы ты хотcлъ. Сердце мое готово высказать многое -- слово не повинуется: я никогда не могъ рcшится сказать кому-нибудь: "я васъ люблю" Какой-то ревнивый демонъ искажаетъ въ моихъ устахъ слова любви, и придастъ имъ оттcнокъ ироніи. Но, слава Богу, ты меня хорошо знаешь. Я думаю, что ты смcешься, когда слова твои заставляютъ меня плакать. Ну, что-жь, тcмъ лучше. Да, мое доблестное приключеніе въ лcсу имcетъ продолженіе безъ котораго я могу легко обойтись. Всc несчастія, которыя ты мнc предсказывалъ, уже случились -- будь спокоенъ.
Следующій день, после приключенія моего въ лесу, я началъ попыткою возстановить о себе мненіе моихъ хозяевъ: я разсказалъ имъ откровенно все интересные эпизоды моего бегства. Они отъ души смеялись, особенно мельничиха, поминутно раскрывавшая свои мощныя челюсти. Никогда въ жизни не случалось мне видеть отвратительно-грубаго проявленія веселости въ сфере скотнаго двора. Въ знакъ полнейшаго возобновленія симпатіи, мельникъ спросилъ меня, люблю-ли я охоту, и снялъ съ гвоздика заржавленное ружье, выхваляя смертоносныя качества этого орудія. Я принялъ эту любезность съ видомъ живейшаго удовольствія, такъ какъ не имею привычки разубеждать людей тогда, когда они думаютъ мне доставить удовольствіе. Я взялъ ружье въ лесокъ, покрывающій холмы, неся въ рукахъ, на подобіе копья, почтенное оружіе смерти, которое, въ известномъ смысле, мне показалось действительно опаснымъ.
Я усcлся къ кустахъ, положивъ подлc себя это длинное ружье, потомъ забавлялся отгоняя молодыхъ кроликовъ, неосторожно-подбcгавшихъ къ воинственному орудію, за которое я и самъ не могъ отвcчать. Благодаря таковой предосторожности -- все обошлось благополучно. Мнc не хотcлось снова встрcтиться съ кавалькадой, и я предпочелъ просидcть на одномъ мcстc тотъ часъ, въ который она выcзжала на охоту. Въ два часа пополудни, я поднялся съ своего ложа, сдcланнаго изъ мяты и жирной дятлины, въ полной увcренности, что никого не встрcчу.
Я отдалъ карабинъ мельнику, который выразилъ удивленіе, при видc охотника возвращающагося съ пустыми руками,-- или можетъ-быть потому, что не думалъ увидcть меня въ живыхъ.
Затcмъ я направился къ порталу, желая докончить общій видъ развалинъ -- великолcпный пейзажъ писанный акварелью, которому непремcнно суждено получить одобрительный отзывъ господина министра.