Внезапный перерывъ разговора показалъ мнѣ что меня замѣтили. Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ и поклонился.
По лицу Аліетты видно было что она много плакала, и къ моему великому удивленію, на глазахъ и на лицѣ епископа также замѣтны были слѣды слезъ. Они вѣроятно передъ этимъ молились и плакали вмѣстѣ. Видя ихъ смущеніе и припоминая слова которыя мнѣ пришлось нечаянно подслушать, я невольно пришелъ къ тяжелымъ и щекотливымъ для меня заключеніямъ, которыя и отразились въ моемъ разговорѣ съ дядей Аліетты.
Мы обмѣнялась взаимными привѣтствіями, продолжая идти впередъ. Но въ ту минуту когда мы вступили во дворъ, мадемуазель Аліетта покинула насъ, слегка кивнувъ намъ головой, а епископъ ввелъ меня въ комнату нижняго этажа которая была ему предназначена.
Монсиньйору де-Куртэзъ не болѣе пятидесяти лѣтъ на видъ; онъ довольно высокаго роста и очень худъ; его черные, чрезвычайно живые глаза обведены темными кругами. Разговоръ и движенія быстры, по временамъ порывисты. Лицо его часто искажается гнѣвомъ, но этотъ гнѣвъ скоро смѣняетъ добрая улыбка хорошаго человѣка. У него прекрасные серебристые волосы, своенравно вьющіеся по его лбу, и красивыя архіерейскія руки. Когда онъ успокоивается, вся его фигура какъ-то внушительно принимаетъ величавую, полную достоинства осанку. Словомъ, это типъ страстности и религіозной ревности, но прямой и искренней. Едва занявъ свое мѣсто, онъ знакомъ пригласилъ меня говорить.
-- Владыко, сказалъ я,-- вы понимаете что я прибѣгаю къ вамъ какъ къ моей послѣдней надеждѣ. Этотъ поступокъ можно назвать почти отчаяннымъ... потому что, повидимому, никто въ семействѣ мадемуазель де-Куртззъ не можетъ быть безпощаднѣе васъ къ тѣмъ недостаткамъ въ которыхъ меня укоряютъ. Я -- невѣрующій, вы -- апостолъ; тѣмъ не менѣе, монсиньйоръ, часто случается что у святыхъ людей, подобныхъ вамъ, преступники находятъ наибольшее снисхожденіе... А я даже не преступникъ, я только заблудшій... Мнѣ отказываютъ въ рукѣ вашей племянницы, потому что я не раздѣляю ея вѣрованій... и вашихъ... но, монсиньйоръ, невѣріе не есть преступленіе, это несчастіе.. О! я знаю что говорятъ: Бога отрицаетъ тотъ кто благодаря своимъ поступкамъ желаетъ чтобы Бога не существовало... На него возлагаютъ такимъ образомъ и вину, и отвѣтственность за его невѣріе... Что касается меня, монсиньйоръ, я строго вопрошалъ свою совѣсть, и хотя молодость моя далеко не безупречна, я убѣжденъ что атеизмъ мой возникъ не изъ какихъ-либо личныхъ интересовъ. Напротивъ,-- я говорю вамъ правду, монсиньйоръ,-- я плакалъ самыми горькими слезами въ тотъ день когда почувствовалъ что вѣра моя исчезаетъ, что я утратилъ надежду на Бога. Несмотря на мою внѣшность, я не такъ легкомысленъ какъ обо мнѣ думаютъ. Я не принадлежу къ числу тѣхъ у кого въ душѣ съ исчезновеніемъ Бога не остается пустоты; повѣрьте мнѣ, можно быть спортсменомъ, клубистомъ, свѣтскимъ человѣкомъ и въ то же время предаваться иногда размышленію и самоуглубленію. Неужели вы думаете что въ такія минуты насъ не тяготитъ ужасное сознаніе что мы живемъ безъ нравственной основы, безъ принциповъ, безъ цѣли за предѣлами этого міра?.. Вы можетъ-быть скажете мнѣ съ тою добротой, съ тѣмъ состраданіемъ которыя я читаю въ вашихъ глазахъ: "откройте мнѣ ваши сомнѣнія, и я постараюсь разрѣшить ихъ". Но я не сумѣлъ бы этого сдѣлать... моимъ сомнѣніямъ имя легіонъ... они безчисленны какъ звѣзды небесныя... они несутся къ намъ какъ бы на крыльяхъ вѣтра отовсюду, съ четырехъ сторонъ свѣта, оставляя въ нашей душѣ одинъ мракъ и развалины... Вотъ что испыталъ я подобно многимъ другимъ, и все это такъ же непроизвольно какъ теперь непоправимо...
-- Ну, а что же вы скажете обо мнѣ, милостивый государь? внезапно воскликнулъ епископъ, бросая на меня одинъ изъ самыхъ яростныхъ своихъ взглядовъ,-- не думаете ли вы что я разыгрываю комедію въ своемъ соборѣ?
-- Владыко!
-- Нѣтъ, однако, вѣдь слушая васъ можно подумать что мы дожили наконецъ до такихъ временъ когда необходимо быть или атеистомъ, или лицемѣромъ?... Но я лично, милостивый государь, смѣю не считать себя ни тѣмъ, ни другимъ!
-- Неужели я долженъ въ этомъ оправдываться предъ вами, владыко? Неужели я долженъ увѣрять васъ что пришелъ сюда не для того чтобы васъ оскорблять?
-- Конечно... конечно... Итакъ, милостивый государь, допустимъ,-- замѣтьте, однако, съ большими ограниченіями... потому что всѣ мы болѣе или менѣе отвѣтственны за среду въ которой живемъ, за вліянія отъ которыхъ не сторонимся, за складъ и направленіе вашихъ мыслей,-- допустимъ тѣмъ не менѣе, говорю я, что вы жертва современнаго безвѣрія, что вы неповинны въ вашемъ скептицизмѣ... ну, пожалуй хоть въ атеизмѣ, если вы уже не боитесь такихъ ужасныхъ словъ,-- измѣняетъ ли это хоть на іоту тотъ несомнѣнный фактъ что союзъ такой искренно вѣрующей, какъ моя племянница, съ человѣкомъ подобнымъ вамъ будетъ нравственною распущенностью, послѣдствія которой могутъ быть ужасны? Думаете ли вы что я, какъ родственникъ мадемуазель де-Куртэзъ, какъ ея духовный отецъ и какъ епископъ, обязанъ быть пособникомъ такой распущенности, содѣйствовать угасающему соединенію двухъ душъ которыя раздѣляетъ цѣлое небо? Думаете ли вы что я обязанъ поступить такимъ образомъ, милостивый государь?.. отвѣчайте мнѣ.