-- Я и самъ поѣду съ вами, растроганнымъ голосомъ проговорилъ Бернаръ.
-- Ты?! воскликнула она, устремляя на него вопросительный взглядъ.-- Ахъ, нельзя требовать отъ тебя такой жертвы!
-- Я готовъ на нее. Я обязанъ принести ее... Сегодня ночью въ твоемъ присутствіи произошли такія ужасныя вещи, онѣ не могли не оскорбить тебя... Я не имѣлъ права подвергать тебя такимъ непріятнымъ случайностямъ... Но я не могъ предвидѣть такого безумія... Прости меня... Мнѣ бы слѣдовало увезти тебя, но это было бы чѣмъ-то въ родѣ урока другимъ и казалось мнѣ слишкомъ неловкимъ... Но, какъ бы то ни было, я былъ неправъ предъ тобою и долженъ загладить свою вину. Кромѣ того, когда я женился на тебѣ, я далъ себѣ обѣтъ, обѣщалъ и твоимъ родственникамъ что за исключеніемъ невозможнаго я сдѣлаю все чтобы ты была счастлива. Я исполняю этотъ обѣтъ... Можетъ-быть жизнь въ Парижѣ и казалось бы тебѣ сноснѣе еслибъ я сумѣлъ лучше выбрать для тебя кругъ знакомства, но, разумѣется, теперь объ этомъ уже поздно думать; Парижъ для тебя сталъ невыносимъ, и мы его оставимъ. Я много объ этомъ думалъ въ теченіе нынѣшняго печальнаго дня; я уже принялъ рѣшеніе... Боюсь, мое дорогое дитя, какъ бы недоразумѣнія наши, проистекающія главнымъ образомъ отъ разности нашихъ религіозныхъ воззрѣній, не послѣдовали за вами всюду; но признаюсь что парижская среда могла ихъ усиливать... Прошу тебя только не избирать мѣстомъ вашего жительства Варавилль... Не говоря уже о другихъ его неудобствахъ, онъ слишкомъ отдаленъ отъ Парижа, который, можетъ-быть, и ты не откажешься посѣщать по временамъ, когда уже не будешь принуждена жить въ немъ постоянно... Во всякомъ случаѣ мы еще успѣемъ переговорить объ этомъ, а пока не тревожься... я уже далъ слово... Спи спокойно, дорогая моя!
Она изумленно и вмѣстѣ съ тѣмъ восторженно глядѣла ему прямо въ глаза, потомъ схватила его руку и быстрымъ движеніемъ поднесла ее къ губамъ...
-- Я очень, очень люблю тебя! проговорила она.
-- Усни! тихо повторилъ Бернаръ, нѣжно цѣлуя ее.
И она уснула мирнымъ, безмятежнымъ сномъ младенца.
IV.
Рѣшившись покинуть Парижъ, г. де-Водрикуръ приносилъ очень тяжелую и достойную жертву, которая, однако, вовсе не была слѣдствіемъ зрѣлаго размышленія съ его стороны. Рѣшеніе это вырвалось у него прямо изъ сердца не только при видѣ страданій жены, но и подъ мучительнымъ впечатлѣніемъ своей вины предъ нею. Вина эта внезапно приняла въ его глазахъ образъ чего-то ужаснаго, она разомъ пробудила въ его душѣ и безконечное чувство нѣжности къ женѣ, и все его природное великодушіе. Когда у Аліетты въ полубреду вырвались эти полныя отчаянія слова: "тебя я не спасаю... а гибну сама!!!" онъ понялъ что она щадила его и могла бы сказать: "ты губишь меня!" Онъ вспоминалъ съ чувствомъ глубокаго смущенія балъ и ужинъ въ павильйонѣ Генриха IV, оргію разыгравшуюся тамъ благодаря случайнымъ обстоятельствамъ, вспоминалъ что онъ почти принудилъ жену принять участіе въ этомъ пикникѣ. Для человѣка подобнаго Бернару де-Водрикуръ, очень снисходительному моралисту, но щепетильно твердому въ извѣстныхъ правилахъ чести, въ мірѣ ничего не было позорнѣе зрѣлища мужа развращающаго свою жену, и что страшно оскорбляло въ немъ чувство собственнаго достоинства -- это мысль что такое благородное существо какъ Аліетта могла заподозрить его въ такой низости. Такимъ образомъ, въ порывѣ великодушнаго состраданія и возмутившагося въ немъ чувства чести, не пускаясь въ размышленія, онъ рѣшилъ осушить слезы своей молодой жены и снова завоевать себѣ чувство уважевія съ ея стороны, принеся ей въ жертву свои личныя склонности, вкусы и привычки всей своей жизни.
Весьма естественно что такое внезапное рѣшеніе было болѣе или менѣе слѣдствіемъ глубокаго раскаянія. Но все же рѣшеніе это дѣлало честь человѣку способному принять и исполнить его подъ вліяніемъ такихъ возвышенныхъ чувствъ. Кромѣ того, оно во многихъ отношеніяхъ доказывало насколько Аліетта и Бернаръ были достойны одна другаго, хотя и не счастливили другъ друга. Прибавимъ кстати что еслибъ исторія де-Водрикуровъ была только пошлою исторіей несчастнаго супружества между умною вѣрующею женщиной и безчестнымъ пошлякомъ, она не обратила бы на себя нашего вниманія, и мы не сочли бы нужнымъ обратить на нее вниманіе публики.