Опыты по химіи и физикѣ занимали видное мѣсто въ трудахъ и развлеченіяхъ ученаго доктора.
Какъ бы то ни было, въ теченіе всей осени мадемуазель Тальво была невидимкой для своего сосѣда. Только разъ, проѣзжая съ женою верхомъ мимо Ла-Соле, Бернаръ, какъ ему показалось, видѣлъ свою красивую непріятельницу, какъ тѣнь мелькнувшую въ саду. Аліетта не менѣе мужа интересовалась обитателями Ла-Соле.
Таинственность окружавшая этотъ одиноко стоявшій домъ возбуждала ея романтическую мечтательность. Она называла его домомъ алхимика.
Это былъ большой кирпичный павильйонъ, окруженный группами деревьевъ, лужайками и плохенькими клумбами цвѣтовъ, очевидно предоставленными заботамъ простаго деревенскаго садовника. Съ тѣхъ поръ какъ съ ивъ окружающихъ прудъ опали листья, жилище это казалось менѣе мрачнымъ, но все же глядѣло непривѣтливо, а усѣянный опавшими листьями прудъ казался все такимъ же чернымъ.
Между тѣмъ подошла и нѣсколько запоздавшая холодная зима. Всѣ, даже самые любезные изъ гостей Вальмутье вернулись въ Парижъ, оставивъ гна и гжу де-Водрикуръ съ глазу на глазъ у ихъ комелька. Занесенныя снѣгомъ и изрытыя дождями дороги прервали и рѣдкія сношенія съ сосѣдями. Непогода мѣшала охотѣ, а часто дѣлала ее и вовсе невозможною. Кругъ развлеченій былъ очень тѣсенъ, и приходилось разчитывать только на самихъ себя.
Заранѣе приготовившись къ этому тяжелому испытанію, Бернаръ старался геройски переносить его. Утромъ онъ ходилъ встрѣчать своего разсыльнаго -- все же это хоть ненадолго да убивало время, затѣмъ внимательно читалъ полученные журналы и газеты, съ похвальнымъ рвеніемъ занимался своими лошадьми, конюшнями и конскою сбруей. Онъ разбиралъ съ женой піесы въ четыре руки, снова принялся за акварель, которою нѣкогда занимался, и давалъ уроки рисованія Аліеттѣ. По вечерамъ они вмѣстѣ читали старыя излюбленныя книги, избранныя произведенія новыхъ поэтовъ, критиковъ нашего времени и англійскіе романы. Для Аліетты такая жизнь была истиннымъ блаженствомъ: переписка съ родными и друзьями, забота о домашнемъ хозяйствѣ, воспитаніе дочери и добрыя дѣла не оставляли ей ни минуты свободнаго времени. Кромѣ того, она любила деревню, сельская природа даже зимой имѣла для нея какую-то поэтическую прелесть.
Ея блаженство смущала только одна постоянная забота: счастливъ ли ея мужъ такъ же какъ она сама? Несмотря на веселый видъ который онъ старался принимать, она часто подмѣчала въ выраженіи его лица, въ голосѣ, признаки мрачнаго настроенія, нетерпѣнія и тоски.
По правдѣ говоря, онъ страшно скучалъ. При женѣ онъ по возможности скрывалъ это, сдерживался, но возвращаясь вечеромъ къ себѣ, тщетно курилъ сигару за сигарой чтобы сколько-нибудь успокоить грызущую его тоску. Онъ останавливался у оконъ, вглядывался въ темноту полей и лѣсовъ, прислушивался къ завыванію вѣтра, и вдругъ внезапно переносился мыслью на свой милый бульваръ, гдѣ все въ этотъ часъ блестѣло и сіяло огнями: онъ видѣлъ ярко освѣщенные фасады театровъ, оживленную толпу предъ окнами магазиновъ, всюду жизнь и движеніе; ему казалось что онъ ощущаетъ специфическій вечерній залахъ бульвара: смѣсь газа, табаку, цвѣтовъ; онъ дышалъ особенною атмосферой своего клуба, кулисъ, ложъ, уборныхъ, воздухомъ подъѣздовъ и театральныхъ сѣней при выходѣ изъ спектакля; различалъ запахъ дорогихъ мѣховъ, вышитыхъ золотомъ шубъ и благоуханіе обнаженныхъ дамскихъ плечъ. Всѣ эти проникнутыя чувственностью воспоминанія среди безмолвнаго деревенскаго затишья пріобрѣтали въ глазахъ Бернара непреодолимую силу обаянія и возбуждали въ его душѣ горькое сожалѣніе о прошломъ.
Въ данномъ случаѣ онъ впадалъ въ страшную, но свойственную всѣмъ ошибку: онъ воображалъ что Парижъ необходимъ его уму, между тѣмъ какъ на самомъ дѣлѣ Парижа недоставало только его чувственности. Онъ былъ уменъ, онъ даже любилъ науку до того самаго дня какъ имъ овладѣлъ скептицизмъ, не оставившій въ немъ ничего кромѣ жажды наслажденій.
Несмотря на это, какъ и большинство Парижанъ покинувшихъ столицу для провинціи, онъ льстилъ своему самолюбію воображая что жалѣетъ о широкой умственной жизни Парижа; въ сущности же онъ жалѣлъ только о легкомысленныхъ развлеченіяхъ, о неразрывно связанной съ ними чувственности, о свѣтскомъ омутѣ, и болѣе всего о томъ что здѣсь въ деревнѣ вовсе не пахло женщинами.