При видѣ сихъ вѣтьвистыхъ деревъ, сихъ пальмъ, отягченныхъ желтѣющими плодами, сихъ гостепріимныхъ хижинъ -- изчезъ мой трепетъ, и надежда снова оживаетъ, въ душъ моей.
Иду въ ближайшій шалашъ; меня принимаютъ съ радостію. Спокойное ложе возвращаетъ силу усталымъ членамъ моимъ; верблюжье молоко и сладкой плодъ лотона утоляютъ мучительной голодъ мой -- и мнѣ даруется жизнь въ минуту близкой смерти.
Наконецъ я вижу себя посреди тѣхъ Арабовъ, которыхъ узнать коротко желалъ столь долгое время. Ихъ обычаи, ихъ правы Африканскіе возбуждали любопытство мое, тысяча различныхъ предметовъ волновали мои чувства, и ихъ казалось, что вмѣстѣ съ познаніями умножалось и бытіе мое.
Я замѣчалъ все, что почиталъ достойнымъ вниманія касательно сего народа, которой сохранилъ въ себѣ духъ древней независимости, не зная оковъ порабощенія, котораго неустрашимость питаетъ одно токмо грабительство, которой помышлять не можетъ о распространеніи предѣловъ своихъ, будучи обладателемъ степей неизмѣримыхъ.-- Съ любопытствомъ разсматривалъ разительныя черты лицъ сихъ потомковъ Измаиловыхъ, коихъ святое поколѣніе и тысячелѣтія не помрачили; сихъ Гусеянъ, коихъ Моисей и Геродотъ описываютъ народомъ гостепріимнымъ, но дикимъ, неустрашимымъ и жестокимъ, которому гибной лукъ служитъ оружіемъ, конь неизмѣннымъ товарищемъ въ трудахъ безчисленныхъ, которой, гордясь своею древностію, неукротимъ во мщеніи, твердъ и постояненъ въ дружествѣ, пылокъ въ любви, ужасенъ въ подозрѣніяхъ, которой отъ нѣжнѣйшихъ движеній вмигъ переходитъ къ страшной ревности и которой сими добродѣтелями и пороками отличается до нынѣ. Я входилъ во всѣ подробности -- замѣчалъ ихъ темной цвѣтъ лица, открытую наружность, гдѣ видна вся жестокость страстей, какъ въ чистомъ зеркалѣ; ихъ бѣглый быстрый взоръ, привыкшій къ кровопролитію, готовый въ минуту засверкать яростію; ихъ чрезвычайную ко всемъ нетерпѣливость, оскорбительное самолюбіе, пренебреженіе жизнію, содѣлывающее ихъ безчувственными. Кого не страшитъ смерть, тотъ самъ часто наноситъ ее безъ малѣйшей укоризны совѣти.
Но сколько свирѣпость нравовъ сихъ возмущала духъ мой, столько удивлялся я ихъ чрезвычайной воздержности, чрезвычайному ихъ трудолюбію, которымъ и безплодная почва земли содѣлывается плодоносною; ихъ нѣжной горячности къ семейству, супружней безпорочности, святости брачныхъ союзовъ, сыновней покорности родителямъ, -- тотъ же Арабъ, которой, подобно коню своему, не дался бы укрощать себя браздою иноземною, въ которомъ одна мысль о порабощеніи родитъ непреоборимое мужество -- тотъ самой Арабъ трепещетъ предъ отцомъ своимъ и съ потупленнымъ взоромъ внемлетъ жестокимъ его упрекамъ. Сильная привязанность ихъ къ родинъ своей приводила меня еще въ большее удивленіе -- и обитатель мрачной пустоши въ сердечномъ восхищеніи воспѣваетъ подвиги Фраатра, щастливаго любимца Али Мамунова. Сей мужъ, уважаемый всею Азіею, воздыхаетъ о Сарѣ, среди почестей, славы и богатства, добровольно отказывается ото всѣхъ даровъ фортуны -- видитъ наконецъ отчизну свою, закрываетъ глаза умирающему отцу и остатокъ дней своихъ проводитъ въ блаженной безвѣстности.
Мѣсяцъ на семъ островѣ прошелъ невидимо. Въ одно утро вдругъ подбѣгаетъ ко мнѣ мальчиукъ: Али, говоритъ мнѣ (такъ называли меня Арабы), тебя спрашиваетъ Шеикъ Отаелъ; иди къ нему къ нему скорѣе. Я повинуюсь. Покоясь на подушкахъ, онъ дышалъ ароматами, которые предъ нимъ курились; любимая имъ подруга, Медина, сидѣла возлѣ него; у ногъ стояла его дочь, юная Емизинда. "Луна уже цѣлая протекла съ тѣхъ поръ, какъ живешь у насъ" сказалъ мнѣ Отаелъ. "Мы тебя приняли къ себѣ, облегчили бѣдность твою, одѣли тебя; во все это время ты: воленъ былъ продолжать путь свой, когда хотѣлъ; но тѣмъ не воспользовался: я почтилъ тебя гостепріимствомъ, повинуясь закону; оно кончилось сегодня, и ты по всѣмъ правамъ дѣлаешься моимъ невольникомъ {По старинному обычаю гостепріимство Арабовъ продолжается не болѣе 29 дней. Когда принимаютъ они къ себѣ заблудившихся путешественниковъ, то всѣми силами стараются скрывать отъ нихъ сіе варварское узаконеніе, и нещасный, прожившій долѣе опредѣленнаго времени, становится невольникомъ. Тѣ же самые люди, которые наканунѣ кротки и благосклонны, на завтра дѣлаются извергами. --}.
Какъ громомъ пораженъ я былъ сими словами. Онѣмѣвъ отъ ужаса и изумленія, я хранилъ глубокое молчаніе, вѣчное заточеніе среди песковъ, неизбѣжность бѣдствій, горестей и поношеній вдругъ представилось моему устрашенному воображенію. Вскорѣ потомъ слезы ручьями полились изъ глазъ моихъ; я прибѣгаю къ прозьбамъ, къ самымъ униженнымъ мольбамъ: ничто не можетъ тронуть жестокаго Отаела. Хочу наконецъ испытать чувствительность Медины; она была мать. Ей начинаю я описывать свою, въ слезахъ призывающую ежеминутно любезнаго ей сына. Модина отвергаетъ мое моленіе и -- меня покрываютъ рубищемъ, осыпаютъ проклятіями, становятъ наряду съ послѣдними изъ невольниковъ; сгарая подъ знойнымъ небомъ, долженъ пасти верблюдовъ; доставать изъ колодезей воду для своихъ мучителей -- работа тяжкая, постыдная, приличная однимъ преступникамъ!
О! сколько разъ я проклиналъ тогда пагубное любопытство свое! увы! кто мнилъ прославить себя благородною предпріимчивостію, принесть въ отечество свое безцѣнное, сокровище познаній, кто дышалъ для потомства -- тотъ въ бѣдствіяхъ и забвеніи, среди варваровъ, проводитъ нынѣ весну жизни своей!... Нѣтъ малѣйшаго утѣшенія въ облегченіи злополучной судьбы моей, нѣтъ надежды ко спасенію.-- Куда сокрыться? какъ бѣжать? -- какъ снова перейти песчаную Сару? -- меня смущали подобныя мысли, и мои взоры, потухшіе отъ слезъ, напрасно блуждали по окрестностямъ. Прошедшее раздирало сердце мое смертельнымъ раскаяніемъ; настоящее отягчало горестями, будущее приводило въ отчаяніе ужасною неизвѣстностію.
Въ это время страшная засуха распространилась по всей Африкѣ. Земля, раскаленная отъ солнечныхъ лучей, лишилась влажности, необходимой для произрастѣнія; ужасной жаръ мертвилъ всю природу, и блистающая поверхность степи опоясывала насъ пламеннымъ горизонтомъ. Насталъ голодъ: жаждущія стада окружали колодези; барсы и львы приближались къ жилищамъ, приводили въ трепетъ непрестаннымъ рыканіемъ.
Презираемый Арабами, я лишался всякой помощи. Оскорбительной отказъ былъ всегда отвѣтомъ, когда что нибудь испрашивалъ я для утоленія голода. Одни невольники раздѣляли со мною скудную долю свою -- сострадательное злополучіе находило отраду въ услажденіи бѣдствій, кои само испытывало. О! какихъ ужасовъ былъ я въ то время свидѣтелемъ! Я видѣлъ Мавровъ, помѣшавшихся отъ голода; они разтерзывали себѣ подобныхъ, ослабѣвшими руками похищали отвратительную пищу; видѣлъ матерей, блѣдныхъ, полумертвыхъ; онъ блуждали подобно дневнымъ привидѣніямъ, отдавали въ рабство чадъ своихъ для сохраненія жизни умирающаго семейства, и видѣлъ наконецъ, какъ безчеловѣчные богачи спорили межъ собою во время сей варварской торговли {У степныхъ жителей, гдѣ большой недостатокъ бываетъ въ съѣстныхъ припасахъ, часто, во время голода, бѣдная мать семейства продаетъ богатому человѣку одного изъ дѣтей своихъ съ тѣмъ, чтобы прочихъ кормилъ онъ нѣсколько времени.}.