Г. Писемскій въ своей повѣсти "Тюфякъ" представилъ намъ лицо, лишенное всякой способности дѣйствовать, съ полнымъ отсутствіемъ силы воли, хотя одаренное чувствомъ и умомъ. Лицо это Павелъ Васильичъ Бешметевъ, попало въ среду Владиміра Андреича Кураева, Перепетуи Петровны, Ѳеоктисты Савишны, Бахтіарова, Юліи Владиміровны, Масурова... и чтожь изъ него вышло? Такъ какъ Бешметевъ страдалъ отсутствіемъ той силы, которая могла сдѣлать изъ него что нибудь, то окружающіе его люди сдѣлали изъ него то, что, по ихъ понятіямъ, слѣдовало сдѣлать. Павелъ Васильичъ все это видѣлъ, понималъ, чувствовалъ; видѣлъ онъ вещи не такъ, какъ видѣли ихъ лица, его окружающія; понималъ онъ ихъ справедливо, чувствовалъ всегда благородно -- и поступалъ coгласно со взглядомъ, мнѣніями и чувствами людей, его окружавшихъ. Слѣдовательно, въ повѣсти "Тюфякъ" дѣйствующее лицо не Павелъ Васильичъ, а Кураевъ, Перепетуя Петровна, Ѳеоктиста Савишна, Юлія Владиміровна, Масуровъ и его жена, Бахтіаровъ, всѣ, только не Бешметевъ. И авторъ правъ: какъ только онъ вывелъ такое лицо на сцену житейской суеты, которое само не можетъ дѣйствовать, то, въ силу всеобщаго закона движенія, онъ былъ двинутъ постороннею силою, если самъ не могъ двинуться. Онъ былъ масштабомъ силы этихъ людей; онъ какъ термометръ показывалъ тепло и холодъ окружающихъ его. Онъ превосходно разыгралъ роль чурбана, брошеннаго Юпитеромъ въ болото, для управленія лягушками -- по баснѣ Крылова. Извините: мы употребляемъ слово "чурбанъ" только для сравненія, а сами не такъ думаемъ о Павлѣ: тотъ, въ комъ есть чувство и умъ -- не чурбанъ. Но тотъ, въ комъ нѣтъ силы воли, невольно разыграетъ съ лягушками роль чурбана въ болотѣ. И къ Павлу Васильичу, о которомъ сперва носились темные слухи, начали подбираться мало помалу сосѣди, начало садиться сначала рядомъ съ нимъ, а потомъ и задомъ къ нему, прозвавъ его "тюфякомъ".... а тамъ
Немного погодя, посмотришь, кто захочетъ,
Тотъ на него и вскочетъ.
Слѣдовательно, г. Писемскій, выводя такое лицо на сцену, какъ Павелъ Васильичъ, зналъ, что дѣйствовать начнутъ и выкажутся всѣ тѣ лица, которыя придутъ съ Бешметевымъ въ соприкосновеніе, что лица эти займутъ первое мѣсто въ жизни Павла и поразятъ читателя своею характерностью. Такъ и вышло: дѣйствуютъ, развиваются, живутъ и процвѣтаютъ Владиміръ Андреичъ, Бахтіяровъ, Юлія Владиміровна, Перепетуя и Ѳеоктиста, а сердце Бешметева, умъ его говорятъ читателю только, что это за люди, которые усиленными дѣйствіями подвигаютъ колесо той жизни, въ которую его втерла судьба. Отъ этого при чтеніи повѣсти г. Писемскаго такъ скоро и хорошо рисуются второстепенныя лица, въ среду которыхъ попалъ Бешметовъ.... Вы спокойно слѣдите за мастерскимъ разсказомъ автора и видите въ г. Писемскомъ человѣка очень хорошо понимающаго тотъ кругъ, который онъ взялся обрисовать, и обладающаго искусствомъ изображать его двумя-тремя чертами. Передъ вами развертывается рядъ событій, но виною ихъ не Бешметевъ: около него могутъ твориться на яву повѣсти и романы, но не онъ будетъ ихъ причиною; около него движутся страсти, бѣгаютъ безъ умолку Перепетуя Петровна съ Ѳеоктистой Савишной и чуть не сбиваютъ другъ друга съ ногъ, ни дать ни взять, какъ Добчинскій и Бобчинскій въ "Ревизорѣ"; хлопочетъ Масуровъ, а пуще -- прекрасный Владиміръ Андреичъ; дѣйствуетъ Юлія Владиміронна, рисуется Бахтіаровъ.... Наконецъ всѣ эти лица все запутываютъ, сами себя запутываютъ и туда же кстати запутываютъ Бешметева, производятъ кутерьму, плачутъ, чуть не дерутся, обманываютъ другъ друга.... и выходятъ наконецъ всѣ прекрасными людьми, и только Павелъ остается виноватъ одинъ въ томъ.... что онъ ничего не дѣлалъ. Таковъ смыслъ "Тюфяка", и авторъ нигдѣ не погрѣшилъ противъ этой основной мысли.... Бешметевъ остался Бешметевымъ до конца жизни. Только Бешметевъ не герой повѣсти, а фонъ, грунтъ той картины, которую рисуетъ на немъ авторъ; въ "Тюфякѣ" -- всѣ герои, за исключеніемъ самого героя, который есть какъ бы обстановка для нихъ всѣхъ; въ "Тюфякѣ" всѣ дѣйствуютъ, какъ мы сказали, за исключеніемъ самого Тюфяка. И потому Бешметевъ никакъ не могъ бы быть героемъ никакой повѣсти, потому что въ немъ самомъ нѣтъ движенія; онъ лицо по преимуществу лирическое, или, лучше, пассивное, т. е. въ настоящемъ смыслѣ страдательное и страдающее; и потому авторъ, положивъ такую идею въ основаніе своего, разсказа, хотѣлъ обрисовать только окружающія лица, и долженъ былъ рисовать ихъ. Поэтому повѣсть "Тюфякъ" не есть въ строгомъ смыслѣ повѣсть, въ которой все двигалось бы отъ одной причины, однимъ характеромъ, въ которой идея, а съ нею и повѣсть получила бы окончательное развитіе, когда вполнѣ выскажется и проявится герои повѣсти: нѣтъ! Тюфякъ, т. е. Бешметовъ съ первой до послѣдней страницы одинъ и тотъ же, и продли авторъ его жизнь еще на нѣсколько лѣтъ, съ нимъ случилось бы еще нѣсколько исторій, но онъ не высказался бы болѣе того, какъ высказался уже однажды, при собственной своей женитьбѣ, въ концѣ первой части; и поэтому вся вторая часть повѣсти служитъ только къ уясненію характеровъ второстепенныхъ лицъ, но для характера Бешметева она не нужна. На этомъ же самомъ основаніи въ повѣсти "Тюфякъ" стоятъ на первомъ планѣ съ Бешметевымъ и второстепенныя лица, потому что они живутъ и развиваются; каждое изъ нихъ представляетъ собою, такъ сказать, отдѣльную повѣсть, нисколько не уступающую повѣсти о главномъ лицѣ, Бешметевѣ. Въ то время, когда женитьба Бешметева, противу собственной его воли, служитъ лучшимъ выраженіемъ личности Тюфяка, въ то же время сватовство Ѳеоктисты Савишны, о которомъ никто ее не просилъ, но которое она такъ мастерски уладила, вполнѣ обличаетъ услужливый характеръ этой примадонны того города, въ который пріѣхалъ Бешметевъ; въ тоже самое время и личность Владиміра Андреича Кураева достигаетъ полной опредѣленности. Онъ такъ мило уговаривалъ Юлію Владиміровну выйти замужъ за Бешметева, онъ такъ отчетливо разузнавалъ о всемъ, что есть движимаго и недвижимаго у жениха, онъ такъ аккуратно, на чужой счетъ, устроилъ жизнь новобрачныхъ, что ему оставалось только уѣхать въ Петербургъ и занять пріисканное ему частное мѣсто: для повѣсти онъ но былъ больше нуженъ. Онъ сдѣлалъ все, что могъ, а что могло впредь произойти, о томъ ему и знать не было нужно. Всѣ эти лица стоятъ на первомъ планѣ; послѣ женитьбы выступаютъ на сцену Юлія Владиміровна, Бахтіаровъ и Лизавета Васильевна. И эти лица не уступятъ своихъ первыхъ мѣстъ -- Бешметеву.
Съ другой стороны, перенесите Бешметева въ иной кругъ -- повѣсть вышла бы иная, а Тюфякъ остался бы "Тюфякомъ".
Итакъ, въ повѣсти г. Писемскаго на первомъ планѣ характеры. И посмотрите, что это за живыя лица! Каждое изъ нихъ мы видѣли, кажется, гдѣ-то; о каждомъ изъ нихъ слышали что-то, съ большею частію изъ нихъ былъ знакомъ каждый читатель въ своей жизни. Скажите, развѣ вы не знаете Перепетуи Петровны и ея истиннаго друга Ѳеоктисты Савишны? Онѣ друзья потому, что похожи, какъ двѣ капли воды, одна на другую; но оттого, что онѣ такъ похожи другъ на друга, онѣ въ тоже время и взаимные враги. Врагами онѣ дѣлаются всякій разъ, когда одна перебиваетъ у другой какой нибудь предлогъ къ дѣятельности: или сватовство, или выгодное знакомство, или случай поплакать и выказаться въ горестномъ видѣ. Онѣ сходятся и дружатся, когда и ту и другую обойдутъ за столомъ, когда ни у той, ни у другой нѣтъ приличной дѣятельности, или когда одна имѣетъ сообщить другой что нибудь новенькое. Перепетуя Петровна взбѣсилась на Ѳеоктисту Савишну, когда та сосватала Бешметева, не спросясь ея; Перепетуя Петровна помирилась съ Ѳеоктистой Савишной, когда тесть почтилъ ее, Перепетую Петровну, сдѣлалъ ей визитъ и позволилъ ей быть посаженой матерью. Перепетуя Петровна опять разсорилась съ Ѳеоктистой Савишной, когда, на свадьбѣ, за обѣдомъ, она, Перепетуя Петровна, ничего не могла ѣсть, сотому что столъ былъ скоромный, а день постный -- Ѳеоктиста же Савишна все ѣла; Перепетуя Петровна и Ѳеоктиста Савишна помирились опять, когда на свадебномъ балѣ имъ обѣимъ не было оказано должнаго почета.-- Ихъ отличительные признаки въ томъ что онѣ безпрестанно бѣгаютъ одна къ другой, и горюютъ другъ о другѣ, утѣшаютъ другъ друга, и въ тоже время скрытничаютъ одна отъ другой. Перепетуя Петровна спитъ безъ просыпа, въ то время, когда къ ней приходитъ Ѳеоктиста Савишна; однакожь, она не можетъ сказать, что ей спится въ то время, когда съ родной сестрой сдѣлался параличъ. Поэтому она говоритъ, выходя изъ спальной: "Я, въ моемъ горестномъ положеніи, сижу больше тамъ у себя, даже съ закрытыми ставнями: какъ-то при свѣтѣ-то еще грустнѣе." Ѳеоктиста Савишна соглашается съ такимъ мнѣніемъ, потому что и сама готова спать во всякомъ случаѣ, однакожь, понимаемъ, что въ спальной не горюютъ, а спятъ, но какъ деликатная дама не замѣчаетъ этого. Обѣ начинаютъ плакать, и Ѳеоктиста Савишна находитъ нужнымъ привести успокоительный примѣръ:
-- У меня покойникъ два раза былъ въ параличѣ, все лицо было сворочено на сторону, да прошло.
-- Да у сестры гиппохондрія, отвѣчаетъ Перепетуя Петровна.
Ѳеоктиста Савишна и объ этомъ не задумается:
-- Чтожь такое гиппохондрія! ничего. Да вотъ недалеко примѣръ. Басуновъ, племянницы моей мужъ, цѣлый годъ былъ въ гиппохондріи, однако прошла; теперь здоровъ совершенно. Что же послѣ открылось? Его безпокоило, что имѣніе было въ залогѣ; жена глядѣла, глядѣла, видитъ, дѣлать нечего, заложила свою деревню, а его-то выкупила -- и прошло.