Однимъ изъ самыхъ ревностныхъ дѣятелей на поприщѣ беллетристики, если не въ прошломъ, то въ два предшествовавшіе года, былъ г. Вельтманъ. Въ 1848 и 1849 годахъ онъ окончилъ свой многотомный романъ "Саломея" и напечаталъ нѣсколько частей своего новаго романа "Чудодѣй".
Г. Вельтманъ такъ давно извѣстенъ въ русской литературѣ, что теперь казалось бы совершенно лишнимъ предлагать характеристику его таланта; но мы рѣшаемся высказать ее, особенно потому, что начало и блистательнѣйшая пора авторской дѣятельности г. Вельтмана слишкомъ отдалены отъ современности, такъ что, можно думать, безъ оскорбленія его достоинствъ, едва ли большинство читателей сохранило отчетливое воспоминаніе объ его первыхъ произведеніяхъ, заслужившихъ ему извѣстность.
Затѣйливость воображенія -- вотъ въ двухъ словахъ главнѣйшая черта таланта г. ВеІьтмана. Дѣйствительно, если вы не забыли содержанія произведеній его; "Кащея Безсмертнаго", "Странника", "Святославича-вражьяго питомца"., "Сердца и Думки", "Александра Филипповича Македонскаго", то вы помните, что въ нихъ всего болѣе поражала насъ затѣйливость вымысла, доходившая даже до причудливости. Г. Вельтману почти исключительно нравится міръ сказочный,-- міръ, гдѣ воображенію разгулъ привольный. Наша почти фантастическая старина, такъ доступная для сказки, была особенно ему пріятна. И не только въ романѣ, а даже въ историческихъ и филологическихъ догадкахъ и замѣткахъ, разбросанныхъ въ разныхъ сочиненіяхъ, г. Вельтманъ никогда не могъ избавиться отъ исключительнаго преобладанія своего воображенія надъ всѣми другими способностями. Зато, вспомните, какіе невиданные и неслыханные узоры вышивало оно на канвѣ старины и сказки!
Какъ узоры, выведенные талантомъ несомнѣннымъ и замѣчательнымъ, они часто бывали прекрасны; но, увы! совершенства нѣтъ ни въ чемъ. Какой-то умный человѣкъ сказалъ, что избытокъ, также, какъ и недостатокъ, иногда служить признакомъ слабости; другими словами, сдѣлать болѣе, чѣмъ нужно, тоже, что.?. сдѣлать слишкомъ мало. Эти слова, которыхъ справедливость часто оправдывается на дѣлѣ, какъ нельзя лучше могутъ быть приложены кд" чрезмѣрной затѣйливости г. Вельтмана.
Задача искусства -- возсозданіе дѣйствительности. Спрашивается, достаточно ли одного воображенія для выполненія этой задачи? Конечно, нѣтъ.
Воображеніе есть простая, общая всѣмъ людямъ способность творить образы, для созданія которыхъ матеріяломъ служатъ природа, дѣйствительность. Первоначальная дѣятельность воображенія заключается въ отраженіи формъ дѣйствительно существующихъ предметовъ. Отпечатлѣвая на себѣ эти предметы, воображеніе, при помощи памяти, удерживаетъ полученныя впечатлѣнія и даже возобновляетъ ихъ по прошествіи долгаго времени. Въ этомъ случаѣ образованіе впечатлѣній можетъ быть сравнено съ дѣйствіемъ дагерротипа, гдѣ видимая форма предметовъ, отпечатлѣваясь на металлической пластинкѣ, удерживается на ней постоянно. Но этимъ непосредственнымъ творчествомъ или отраженіемъ предметовъ не ограничивается работа воображенія. Оно, при помощи ума, сочетаетъ (комбинируетъ) отпечатлѣнные и удержанные на немъ памятью образы, увеличиваетъ и уменьшаетъ ихъ, сравниваетъ подобные и противополагаетъ различные, для тою, чтобы изъ этого сочетанія создавать новые образы. Это -- творчество посредственное. Образы, созданные воображеніемъ въ этой сферѣ дѣятельности, уже не составляютъ точнаго отраженія дѣйствительности: она является въ нихъ измѣненною. Такимъ путемъ составился весь запасъ образовъ, начиная отъ такъ называемаго фигурнаго языка до фантастическаго міра, этого миража дѣйствительности, гдѣ образы существующихъ предметовъ до того увеличены и уменьшены, такъ измѣнены и сплетены между собой, что часто теряютъ всякое подобіе съ своими первообразами. Это сфера вымысла.
Возраженіе, какъ ясно доказываетъ сотворенный имъ міръ фантастическій, есть едва ли не самая ненасытная изъ всѣхъ человѣческихъ способностей. Оно всегда неугомонно-дѣятельно. Все доводить до крайности есть его наслажденіе, и нѣтъ такой крайности, которой бы достигнуть оно не отважилось: какъ будто безпрерывная производительность только болѣе раздражаетъ, чѣмъ удовлетворяетъ его. Таково оно въ жизни практической, въ искусствѣ, въ литературѣ. Но если такова прихотливость, необузданность его, то очевидно, что его одного недостаточно для поэтическаго творчества, которое требуетъ красоты, мѣры въ созданіяхъ, тогда какъ въ одиночествѣ ему всегда легко дойти до чудовищности. Очевидно, что поддаться исключительному его преобладанію значитъ распроститься съ здравымъ смысломъ и вкусомъ.
Въ общежитіи постоянно, а въ литературной критикѣ очень часто смѣшиваютъ воображеніе съ фантазіею, между тѣмъ какъ ихъ различіе существенно важно при оцѣнкѣ поэтическихъ произведеній.
Фантазія не создаетъ образовъ: она въ искусствѣ тоже, что начало жизни въ органической природѣ. Какъ въ природѣ ни одно тѣло не можетъ производить, если нѣтъ въ немъ этого начала, такъ въ искусствѣ безъ фантазіи художественное творчество недостижимо.
Она есть способность высшая, которой вся творческая сила заключается въ оживленіи произведеній всѣхъ прочихъ душевныхъ способностей, въ возведеніи этихъ произведеній, на степень созданій художественныхъ; потому она составляетъ исключительную принадлежность художника и предводитъ всѣми остальными душевными способностями. Всѣ онѣ соединяются для того, чтобы помочь ея проявленію. Воображеніе даетъ ей созданные имъ образы; умъ приноситъ ей мысль, выработанную имъ изъ познанія дѣйствительности; при дѣятельности фантазіи онъ уже не ограничивается, какъ при изолированной дѣятельности воображенія, однимъ комбинированіемъ: мысль его является не отрывочною, не разрозненной), а столько стройною и цѣлою, на сколько самъ онъ въ познаніи могъ приблизиться къ единству, неразрушимому порядку и послѣдовательности природы. Память вызываетъ весь сохраненный ею запасъ впечатлѣній. Чувство согрѣваетъ вымышленные воображеніемъ образы и наблюденія ума. Вкусъ полагаетъ мѣру образамъ и чувству. Даже самая воля, затронутая на дѣятельность, не перестаетъ возбуждать къ ней всѣ прочія способности до тѣхъ поръ, пока не достигается цѣль работы, предпринятой подъ предводительствомъ фантазіи.