При такомъ-то дружескомъ участіи способностей производятся художественныя созданія и фантазія вливаетъ въ нихъ свою силу, силу жизни. Эти созданія, носящія на себѣ образъ и подобіе дѣйствительности, уже составляютъ не просто матеріяльно-вѣрное отраженіе ея: нѣтъ, они сами по себѣ полны жизни и истины; они до того похожи на дѣйствительность, что имъ недостаетъ, такъ сказать, только составныхъ химическихъ частей матеріи, чтобы стать дѣйствительными существами.
Пусть даже погрѣшитъ при этомъ творчествѣ иная способность,-- жизненность, влитая фантазіею въ созданіе, спасетъ его отъ смерти, заставитъ забыть ту или другую невѣрность. Такъ пусть отъ незнанія исторіи римляне Шекспира не похожи на римлянъ древнихъ: они люди возможные, а человѣку, какъ говоритъ Гёте, пристала и римская тога; пусть холодны, почти безтѣлесны жители дантова ада: это также люди. И Шекспиръ и Дантъ -- поэты-художники: въ рожденіи ихъ созданій участвовала животворящая сила фантазіи, а не одно воображеніе. Ихъ созданія полны жизни, тогда какъ дѣти воображенія -- большею частію младенцы мертвые, или младенцы-уроды.
Эта творческая фантазія, составляющая необходимую стихію таланта поэтовъ-художниковъ, только рѣдко встрѣчается у писателей второстепенныхъ, у такъ называемыхъ беллетристовъ. Участіе ея въ ихъ твореніяхъ бываетъ замѣтно только въ подробностяхъ, въ изображеніи отдѣльныхъ характеровъ, сценъ, картинъ природы, и никогда въ цѣломъ.
Этой-то фантазіи не находимъ мы и у г. Вельтмана или, пожалуй, находимъ ее только въ слабой степени. У него изъ цѣлаго хора способностей, которымъ, какъ мы видѣли, у поэтовъ-художниковъ предводитъ фантазія, впереди всѣхъ идетъ воображеніе. Воображенію помогаютъ память и наблюдательность ума; но чувство и вкусъ всего чаще отсутствуютъ. Оттого, несмотря на множество прекрасно обрисованныхъ частностей, безпрерывно попадаются характеры эксцентрическіе, совершенно небывалые, неестественные, а главное -- изъ всѣхъ его произведеній ни одно не скрѣплено одною рельефною мыслію, не проникнуто глубокимъ, горячимъ чувствомъ, жизненностію фантазіи.
Г. Вельтманъ часто впадаетъ въ невѣроятное, но зато рѣдко выкупаетъ его истинностію своихъ характеровъ и еще менѣе выдерживаетъ онъ ихъ отъ начала до конца. Воображеніе его, въ порывахъ игривости, засыплетъ васъ подробностями, часто удачными, образами красивыми, но въ тоже время утомитъ васъ своею плодовитостію, оскорбитъ вкусъ вашъ неестественностію и причудливостію.
Послѣ этого по возможности краткаго опредѣленія таланта г. Вельтмана, мы скажемъ нѣсколько словъ о самыхъ "Приключеніяхъ".
Изъ числа достоинствъ ихъ на первомъ планѣ стоитъ мастерская отдѣлка нѣкоторыхъ эпизодовъ и второстепенныхъ характеровъ. Она свидѣтельствуетъ какъ объ изобрѣтательности автора, такъ и объ его наблюдательности. Въ этомъ отношеніи особенно замѣчательны изображенія лицъ, принадлежащихъ къ простонародью, купечеству и бѣдному классу военнаго сословія.
Далѣе обращаетъ на себя вниманіе разговорный языкъ, мѣстами до такой степени вѣрный, такъ хорошо подслушанный въ дѣйствительности, что не вѣришь, будто читаешь писанную, а не слышишь умную рѣчь человѣческую. Если бы не излишняя натянутость, если бы не желаніе смастерить иногда неудачную остроту и не ложность въ изображеніи нѣкоторыхъ характеровъ, препятствующая самой естественности разговора, то въ отношеніи къ языку очарованіе было бы полное.
Не можемъ не похвалить также намѣреніе автора какъ вообще обнять по возможности во всей полнотѣ кругъ той дѣйствительности, съ которою соприкоснулись приключенія двухъ главныхъ героевъ его романа, такъ и въ частности очертить дѣятельность всѣхъ участвующихъ въ немъ лицъ. Отъ этого романъ принялъ видъ сборника иногда очень живо набросанныхъ отдѣльныхъ біографій, сшитаго двумя большими нитями приключеній двухъ главныхъ героевъ. Это напоминаетъ нѣсколько манеру знаменитаго Лесажа въ его "Жиль-Блазѣ"; но г. Вельтманъ умѣлъ остаться въ этомъ отношеніи самобытнымъ. Его отступленія, излагаемыя не въ видѣ однообразныхъ описаній и разсказовъ, а въ цѣломъ почти непрерывномъ рядѣ сценъ, часто очень живо занимаютъ читателя. Не будь иногда опять той же лишней плодовитости, эти біографическіе драматизированные очерки не были бы утомительны. При ихъ множествѣ и длиннотѣ, нельзя иногда удержаться отъ досаднаго чувства, когда авторъ своевольно, единственно изъ за того только, что его воображенію хочется погулять тамъ, гдѣ оно еще не гуляло, отвлекаетъ васъ отъ главной нити разсказа. Загляните въ романы Вальтеръ-Скотта. Онъ также останавливается на всѣхъ подробностяхъ, которыя попадаются на пути его разсказа, онъ также не пропускаетъ случая заставить васъ присутствовать при каждой сценѣ, которою можетъ обрисовать изображаемые имъ характеры, или эпоху описываемаго событія; но никогда вы не чувствуете утомленія. Вы оканчиваете одну главу его романа на самомъ любопытномъ мѣстѣ, гдѣ вамъ такъ сильно хотѣлось знать, что будетъ съ дѣйствующими лицами; но великій романистъ вдругъ отрываетъ васъ отъ нихъ и переводитъ въ общество другихъ людей; вы сперва досадуете за это на автора; но эти другіе люди были оставлены вами также въ занимательномъ положеніи , и вы безъ сожалѣнія гонитесь за ними до тѣхъ поръ, пока, утомленные физически и никогда нравственно, не доходите до конца романа.
Г. Вельтманъ въ своихъ прогулкахъ иногда разскажетъ вамъ эпизодъ увлекательный, но зато иной разъ проведетъ васъ по разнымъ мытарствамъ, по возвращеніи изъ которыхъ вы чувствуете неизъяснимо непріятное чувство.