Хотя авторъ "Приключеній" и написалъ въ своемъ предисловіи, что книга его есть собраніе неопредѣленныхъ личностей, рѣзко отдѣляющихся отъ общества своею нравственною и физическою наружностію, странностію и даже безобразіемъ, и что этому соотвѣтствуетъ и вымыселъ самыхъ приключеній, однако, нельзя не замѣтить, что ни критика, ни читатель не могутъ принять этихъ словъ въ оправданіе невѣроятностей, которыми весь романъ довольно обиленъ. Какъ бы ни были странны и безобразны личности, какъ бы рѣдко ни встрѣчались онѣ въ дѣйствительности, даже если бы ихъ никто никогда не видѣлъ, но онѣ должны быть таковы, какими могутъ быть. Далѣе предѣловъ возможности воображеніе не имѣетъ права уноситься. Умъ и здравый смыслъ вопіютъ за истинность и требуютъ, чтобы имъ давали правду даже въ вымыслѣ, показывали людей даже въ царствѣ призраковъ, какъ выразился, не помню, какой то критикъ.
Мы не станемъ придираться въ частности къ нѣкоторымъ невѣроятностямъ, потому что онѣ подаютъ иногда г. Вельтману поводъ къ прекраснымъ эпизодамъ; но мы только спросимъ: неужели эти несообразности, преувеличенія неизбѣжны, неужели авторъ не можетъ угомонить своего воображенія?
Однако, относя многія погрѣшности обоихъ эпизодовъ романа г. Вельтмана къ излишней затѣйливости воображенія, несдерживаемаго строгою обдуманностію и вкусомъ, нельзя пропустить безъ вниманія и нѣкотораго умышленнаго искаженія дѣйствительности.
У насъ состояніе общества, въ разныхъ слояхъ его, составляетъ любимую тему сочинителей романовъ и повѣстей, такъ что историческій элементъ мало въ нихъ участвуетъ. Число романовъ и повѣстей съ содержаніемъ, заимствованнымъ изъ исторіи, ограниченно и извѣстно всѣмъ на перечетъ, тогда какъ, можно сказать, наши беллетристическія произведенія составляютъ одинъ изъ главнѣйшихъ матеріаловъ для изученія общественнаго быта нашего. Расширеніе формы романа и повѣсти въ этомъ отношеніи весьма важно, потому что допускаетъ и увеличеніе круга зрѣнія романистовъ.
Но если такъ важно расширеніе предѣловъ и усложненіе содержанія романа, то не менѣе должно быть обращено вниманіе на взглядъ романиста, на направленіе, на колоритъ, которымъ покрываются создаваемыя имъ картины современной общественности. Взглядъ этотъ важенъ потому, что писатель долженъ возбуждать сочувствіе и къ себѣ и къ воспроизводимой имъ дѣйствительности; но это сочувствіе не можетъ возникнуть въ читателѣ, если сочиненіе проникнуто ложнымъ взглядомъ, если оно оцвѣчено неестественною краскою. Авторъ никогда не долженъ забывать, что онъ есть дѣйствительно моралистъ, и что никакая мораль, никакое нравоученіе, никакое разсужденіе не могутъ такъ сильно дѣйствовать на читателя, какъ мораль въ поэтическихъ образахъ. Если талантъ силенъ, онъ увлекаетъ читателя по тому же ложному направленію, которое прошелъ самъ писатель; если же, напротивъ, онъ слабъ, то читатель скоро замѣчаетъ невѣрность избраннаго имъ пути, и тогда въ первомъ случаѣ вовсе не происходитъ никакой пользы, а во второмъ бываетъ польза только отрицательная: читатель, мысленно опровергая автора, можетъ находить новые доводы, которые безъ ложности прочитанныхъ имъ произведеній не могли бы прійти ему въ голову.
Осторожность романиста почти не должна имѣть предѣловъ, когда онъ берется судить общественные недостатки. Въ рукѣ его два орудія для преслѣдованія пороковъ и заблужденій изображаемаго имъ общества: иронія и юморъ. И то и другое орудія могущественныя, если рука, ими владѣющая, вѣрна и искусна. Иронія, простирающаяся отъ забавной каррикатуры до ѣдкаго сарказма сатиры, одушевленная веселымъ смѣхомъ или презрѣніемъ, есть дитя ума; рѣдко примѣшивается къ ней чувство, и то, когда достигаетъ она до порывовъ негодованія. Не таковъ юморъ, менѣе разнообразный въ своихъ проявленіяхъ, но зато болѣе глубокій въ существѣ своемъ. Причина сильнаго дѣйствія юмора заключается въ томъ, что онъ болѣе исходить изъ сердца, нежели изъ ума. Его насмѣшка проникнута чувствомъ грусти, скорби, состраданія Это свѣтлый плащь, наброшенный на траурную одежду,-- веселая улыбка, насильно скрывающая горькія слезы. Иронія горла и надменна; она ставитъ себя выше преслѣдуемой ею дѣйствительности; она врагъ ея и потому возбуждаетъ страхъ и досаду, язвитъ самолюбіе и обижаетъ иногда тамъ, гдѣ бы нужно было сочувствовать. Юморъ живетъ въ совершенномъ согласіи съ дѣйствительностію, съ ея пороками, противорѣчіями и заблужденіями, потому что онъ въ ладу съ самимъ собой; онъ не разладъ, а примиреніе необходимаго съ возможнымъ; онъ не разрушаетъ, а развиваетъ у онъ поднимаетъ падающаго, вразумляетъ невѣдущаго; за смѣхомъ у него всегда готова слеза сочувствія и состраданія, и потому онъ не возбуждаетъ ни страха, ни досады, но прокладываетъ дорогу къ ясному сознанію недостатка.
Г. Вельтманъ избралъ въ "Приключеніяхъ" своимъ орудіемъ иронію, и, если бы нужно было еще болѣе охарактеризовать ее, то мы сказали бы, что онъ вдался въ каррикатуру. Это наименѣе возвышенный видъ насмѣшки. Каррикатура изображаетъ предметы въ превратномъ видѣ, увеличиваетъ или уменьшаетъ ихъ донельзя. Дѣйствіе ея есть смѣхъ, до того веселый, что онъ ошеломляетъ порокъ или недостатокъ, противъ которыхъ направленъ; сбить ихъ съ ногъ и лишить возможности подняться, смутить безъ отговорки и отвѣта -- вотъ цѣль каррикатуры; но для того, чтобы достигнуть этой цѣли, необходимо поразительное сходство каррикатурнаго изображенія съ подлинникомъ, несмотря на преувеличеніе (charge); надобно, чтобы основныя черты характера были рѣзко и вѣрно отмѣчены.
Къ сожалѣнію, каррикатура г. Вельтмана часто не выполняетъ такого требованія. Причина этого несовершенства заключается отчасти въ томъ, что каррикатура его преимущественно направлена противъ такъ называемыхъ образованныхъ классовъ общества, отчасти же въ ложномъ и ограниченномъ пониманіи жизни его, а слѣдовательно и его недостатковъ. Г. Вельтманъ или мало наблюдалъ эти классы, а потому менѣе знаетъ ихъ, или смотритъ съ ложной точки зрѣнія на ихъ недостатки. Послѣднее имѣетъ болѣе вѣроятія, потому что умѣнье его наблюдать, подмѣчать смѣшную сторону достаточно обнаружилось въ изображеніи низшихъ сословій. Для примѣра мы укажемъ на изображенія женщинъ вообще и особенно русской хозяйки-дамы. Послѣднее составляетъ рѣзкій образчикъ невѣрности и безвкусія. Отчего же?
Оттого, что типъ русской хозяйки-дамы есть типъ, до сихъ поръ почти неуловимый для нашихъ писателей; это типъ современной русской женщины. Она прекрасна въ дѣйствительности, между тѣмъ какъ рѣдко является столько же прекрасною въ нашей литературѣ, а г. Вельтмань не хочетъ даже признать красоты ея. Наши беллетристы большею частію смотрятъ на русскую женщину съ ея смѣшной стороны, вмѣсто того, чтобъ изучать ее серьёзно, и не даютъ себѣ труда прослѣдить ея развитіе на ряду съ развитіемъ всей общественной жизни нашей. У насъ обыкновенно изображаютъ женщину или дѣвой, безсмысленно глядящей на луну, или какимъ-то почти небывалымъ на Руси синимъ-чулкомъ, или тонною дамой, говорящею языкомъ дипломатической депеши, или пошлою мѣщанкою во дворянствѣ. Изъ всѣхъ этихъ типовъ удается только послѣдній, потому что онъ одинъ есть въ дѣйствительности; остальные же порождены воображеніемъ или подражательностію писателей. Не, такъ поступали тѣ изъ нашихъ беллетристовъ, у, которыхъ кромѣ воображенія и наблюдательности есть искра творчества художественнаго. Взгляните на женщинъ, изображенныхъ г. Гончаровымъ, и подивитесь ихъ.художественности и вѣрности природѣ, ихъ разнообразію и самобытности. Вспомните Полиньку Саксъ, вспомните это милое созданіе, и согласитесь, что тутъ не близорукимъ глазомъ подсмотрѣны были тонкія фибры женскаго сердца, а чуткое ухо подслушало его біеніе: оттого такъ мило это созданіе, такъ полно оно жизненной теплоты. И, замѣтьте, ни г. Гончаровъ, ни г. Дружининъ не льстили русской женщинѣ, не старались въ угоду самимъ себѣ скрыть ея недостатки и тѣмъ заставить читателя насильно полюбить ее, потому что, вникая въ дѣйствительность, они нигдѣ не нашли совершенства. Теперь пронеситесь мыслію черезъ рядъ женщинъ, представленныхъ въ смѣшномъ видѣ Гоголемъ. Всѣ онѣ типы пошлости; но, выставляя ихъ пошлость, онъ позаботился оживить ихъ, сдѣлать только вѣрнымъ подобіемъ низкой дѣйствительности; во ни одного созданія своего не опошлилъ онъ неумѣстнымъ разсужденіемъ и придуманными съ умысломъ, неидущими къ дѣлу фразами, не обвинилъ дѣйствительности за то, что она такова, какою онъ нашелъ ее. Юморъ его оградилъ всѣхъ этихъ женщинъ отъ того презрѣнія, какимъ г. Вельтманъ хочетъ заклеймить свою хозяйку-даму, называя ее фрёю. Мы готовы даже сказать, что многія изъ нашихъ женщинъ, которыя читали Гоголя, не обидѣлись, найдя у него похожее на себя изображеніе, а, напротивъ, внутренно скорбѣли за свою пошлость. Такъ благотворно дѣйствіе юмора въ художественныхъ произведеніяхъ.
Г. Вельтманъ предпочелъ нарисовать каррикатуры и прикрасить ихъ построенными на ложной мысли разсужденіями и поклоненьемъ старинѣ. Между тѣмъ, какъ его хозяйка-барыня пошла не оттого, что приняла чужіе обычаи и сбросила съ себя кокошникъ и душегрѣйку: она въ этомъ нарядѣ въ сущности столько же пошла; но ея недостатки только яснѣе обнаружились въ одеждѣ образованности, потому что, изъявивъ притязаніе на образованность, она не позаботилась о своемъ развитіи и осталась прежнею невѣжественною женщиною съ примѣсью чванства. Смѣшно и жалко видѣть, какъ сквозь дыры ея спѣсиваго барства проглядываетъ мѣщанство. Г. Вельтманъ насмѣшливо замѣчаетъ, что хозяйка-барыня есть шагъ отъ такъ называемаго невѣжества къ такъ называемому просвѣщенію. Дѣйствительно, это шагъ, и наблюденіе подтверждаетъ это; только напрасно авторъ прибавилъ слова: "такъ называемому". Если исходною точкою этого шага считать типъ хозяйки простого и стараго быта, то эта точка не такъ называемое, а истинное невѣжество, которое въ свое время, когда-то очень давно, было истиннымъ просвѣщеніемъ, а теперь уже стало невѣжествомъ. Хотя лицо, описываемое г. Вельтманомъ, недалеко ушло отъ него, однако нельзя отвергать, что оно сдѣлало шагъ впередъ. Мы скорѣе готовы допустить эпитетъ, "такъ называемый" рядомъ съ просвѣщеніемъ; тутъ еще можетъ быть основаніе въ недостаточности той степени образованности, какой достигла русская женщина въ настоящее время,-- хотя все-таки онъ будетъ лишнимъ, потому что степень эта не крайняя, а та самая, которой достигнуть позволило время, и отъ которой никто не мѣшаетъ итти выше и выше. Хозяйка барыня не новость, а старина, надъ которой уже смѣялись наши дѣды вмѣстѣ съ Фонъ-Визинымъ; это современница и родня Простаковыхъ, которые, благодаря просвѣщенію, вывелись. Мы бы посовѣтовали г. Вельтману обратиться за типомъ русской женщины-хозяйки не въ Замоскворѣчье, а поискать его на широкомъ лицѣ Россіи, тѣмъ болѣе, что поиски въ этомъ случаѣ были бы не трудны и не напрасны. Не только въ столицахъ нашихъ, но и въ деревняхъ и въ бѣдныхъ семействахъ, и въ золотѣ и въ скромномъ ситцѣ, найдетъ онъ русскую женщину, дочь, жену и мать, которыя ждутъ творческаго пера нашихъ романистовъ; и, возсоздавъ ихъ, пусть тогда укажетъ онъ созданные имъ образы для подражанія, вмѣсто того, чтобы выставлять образцомъ невѣжественную хозяйку-бабу, которой хозяйственныя заботы о соленіи рыжиковъ простираются до забвенія о воспитаніи дѣтей. Усовершенствованіе достигается не возвращеніемъ къ старому порядку; освѣщая путь къ лучшему будущему, вы легче искорените тѣ погрѣшности настоящаго, надъ которыми намъ же теперь приходится смѣяться.