Между тѣмъ авторъ "Приключеній", столь неумолимый къ недостатками высшихъ классовъ, съ особенной любовью изображаетъ хорошіе оттѣнки въ невѣжествѣ. Любовь художника къ своему созданію намъ понятна и нравится; согрѣвая ихъ своею любовью, онъ творитъ лучше и всегда заставляетъ читателя также къ нимъ привязываться. Чувство любви къ своему созданію также, необходимо при творчествѣ, какъ чувство вѣры въ истинность созданія. Мы никогда не рѣшимся упрекать художника въ привязанности къ своему вымыслу; но тутъ не должно быть личности; художникъ не долженъ привязываться къ своимъ лицамъ, потому что они выражаютъ его собственный образъ мыслей. Впрочемъ, у Вельтмана эта любовь замѣтна болѣе какъ контрастъ его нерасположенію къ нѣкоторымъ дѣйствующимъ лицамъ его романа, съ которыми онъ не сходится въ своихъ понятіяхъ, и мы обратили на нее вниманіе только потому, что замѣтили его пристрастіе къ этимъ послѣднимъ. Не любите порочныхъ въ дѣйствительности: но, создавая ихъ, пригрѣйте ихъ вашимъ чувствомъ, какъ собственныхъ дѣтей своихъ; а не отталкивайте отъ себя какъ подкидышей; иначе въ нашихъ глазахъ вы заподозрите законность ихъ происхожденія.
Въ этомъ отношеніи авторъ всего болѣе погрѣшилъ противъ самой героини романа, Саломеи Петровны. Онъ олицетворилъ въ ней гордость, въ основаніи которой не лежитъ ни одного добраго, благороднаго, возвышеннаго чувства, могущаго оправдать ее. Эта гордость, слѣдствіе дурного воспитанія и безалабернаго образа жизни въ домѣ родителей, составляетъ именно главную причину паденія Саломеи, ею-то вовлекается она въ пороки и идетъ прямо къ своей гибели. Правда, такая женщина въ дѣйствительной жизни немногимъ внушитъ къ себѣ любовь; но за что же художникъ, создавая типъ такого существа, не станетъ любить его? Развѣ любить въ своемъ произведеніи поэтическое олицетвореніе порока. Значитъ чтить порокъ? Нисколько. Посмотрите, съ какою любовью Мильтонъ очертилъ свою Сатану, и это вовсе не доказываетъ любви его къ злу.
Таковы въ общихъ чертахъ достоинства и недостатки обоихъ эпизодовъ г. Вельтмана.
Г. Дружининъ послѣ "Полиньки Саксъ", "Разсказа Алексѣя Дмитрича" и "Фрейлейнъ Вильгельмины", о которыхъ было въ свое время говорено въ нашемъ журналѣ, напечаталъ три новыя произведенія: "Жюли", романъ въ двухъ-частяхъ (Современникъ 1849, No 1) "Шарлотта Штиглицъ", истинное происшествіе (Современникъ 1849, No 12) "Петергофскій Фонтанъ", повѣсть (Библіотека для Чтенія 1850, No 12). Лучшее изъ нихъ романъ "Жюли".
На одной изъ страстныхъ страницъ своей первой повѣсти: "Полинька Саксъ", такъ справедливо обратившей на себя вниманіе нашей публики, г. Дружининъ выразилъ свое желаніе написать романъ, построенный на оригинальной и очень счастливой мысли -- "Вы, можетъ быть, не знаете -- писалъ онъ -- какое болѣзненное, упоительное наслажденіе мучить ребенка, за волосокъ, за улыбку котораго мы готовы отдать полъ-жизни. И еще какъ мучить!... По этому поводу, я скоро разскажу вамъ другую исторію.... грустную исторію, странную исторію".
Эта грустная и странная исторія -- романъ "Жюли". Всѣмъ читавшимъ первыя произведенія г. Дружинина: "Полиньку Саксъ", "Разсказъ Алексѣя Дмитрича", "Фрейлейнъ Вильгельмину", легко было замѣтить три главныя достоинства его таланта: одушевленность рѣчи, занимательность романической завязки и умѣнье драматизировать разсказываемое дѣйствіе. Всѣ эти свойства въ той же степени выразились и въ романѣ "Жюли".
Что бы ни говорили о талантѣ г. Дружинина журнальные критики, которые,-- по своимъ причинамъ, обнаруживаютъ къ нему особенную неблагосклонность, нельзя не сознаться, что г. Дружининъ принадлежитъ къ немногому числу даровитыхъ нашихъ беллетристовъ. Талантъ его чисто беллетристическій -- опредѣленіе, которое ни къ кому изъ современныхъ русскихъ писателей не можетъ быть приложено въ такой степени, какъ къ г. Дружинину. И, выражаясь въ повѣстяхъ и романахъ, беллетристическій талантъ г" Дружинина еще сильнѣе выражается въ другихъ его произведеніяхъ, съ которыми нерѣдко встрѣчаются читатели въ "Современникѣ".
Въ X No "Современника" 1849 года появилось первое произведеніе новой писательницы, которой суждено было занять одно изъ самыхъ видныхъ мѣстъ въ нашей литературѣ: мы говоримъ о повѣсти Евгеніи Туръ "Ошибка". Съ тѣхъ поръ даровитая писательница напечатала немного; но все напечатанное ею носитъ на себѣ признаки несомнѣннаго таланта. "Ошибка" была однимъ изъ самыхъ; замѣчательныхъ явленій въ изящной словесности 1849 года., Какъ ни велико существующее у насъ предубѣжденіе противъ всякаго новаго писателя и особенно писательницы, но читатель, пробѣжавъ нѣсколько страницъ этой повѣсти, не можетъ остановиться и доходитъ до конца ея съ возрастающимъ любопытствомъ. Радуемся этому явленію, потому что участіе женщины въ нашей литературѣ чрезвычайно важно и полезно, при малочисленности, вообще литературныхъ дѣятелей. Давно уже прошло то время, когда рѣшительно всякой книгѣ, подписанной женскимъ именемъ, курили ѳиміамъ хваленій, какъ творенію ручекъ и головки, исключительно предназначенныхъ для шитья и расходной тетрадки. Будь даже иногда бездарна писательница, на нее смотрѣли какъ на диво, потому что считали всякій трудъ ея внѣ сферы хозяйственной дѣятельности, явленіемъ исключительнымъ, а самую такую женщину интересною игрою природы. Этотъ предразсудокъ почти совершенно искоренился. Литературный трудъ, какъ для мужчины, такъ и для женщины, вошелъ въ разрядъ дѣльныхъ занятій, а не служитъ признакомъ вздорной мечтательности отъ бездѣлья. Почти всѣ убѣдились, что сочинять не значить выдумывать пустяки, а значитъ мыслить и ощущать потребность выраженія этой мыслительной дѣятельности рядомъ произведеній. Поэтому и самая критика въ настоящее время смотритъ одними и тѣми же глазами на труды какъ писателей, такъ и писательницъ. И у тѣхъ и у другихъ мы ищемъ таланта, мысли, взгляда на жизнь, на все, что занимаетъ современнаго человѣка. Г-жа Евгенія Туръ принадлежитъ къ числу немногихъ нашихъ писательницъ, которыя, сознательно вступивъ на литературное поприще, своимъ талантомъ усвоили себѣ самостоятельную дѣятельность.
Ея самостоятельность состоитъ не въ огромности таланта, спорно замѣчательнаго, не въ рѣзкости и оригинальности характеровъ, не въ свойственной женщинамъ пылкости и увлекательности разсказа, а въ богатствѣ и зрѣлости мысли. Здѣсь, кажется, заключается главнѣйшая тайна занимательности "Ошибки". Г-жа Туръ знаетъ жизнь не по наслышкѣ, не по книгамъ, которыя удалось ей прочесть урывками, между баломъ и визитами, отъ скуки, отъ бездѣлья. Нѣтъ, каждое слово ея понято помощію сознательной опытности; ни выѣзды, ни балы, ни книги не ускользнули отъ ея вдумчивости; она вглядывалась въ явленія ежедневной жизни какъ въ дѣло важное для всякаго, это хочетъ жить, а не тратить отсчитанные ему дни и, ночи; для нея каждая минута жизни должна быть дѣйствительно прожита, то есть, продумана, прочувствована, сознана.
Если бы нужно было пояснить сравненіемъ, понятія наши о повѣсти, о которой мы говоримъ, то мы указали бы на нѣкоторое сходство ея съ произведеніями Бальзака, принадлежащими къ первой половинѣ его литературной дѣятельности. Тоже обиліе мыслей о жизни, и преимущественно свѣтской, тоже вниманіе къ разнымъ мелкимъ подробностямъ нравственнаго развитія описываемыхъ лицъ, та же наблюдательность. Но, дѣлая это сравненіе, мы не можемъ забыть и того отличія, которое находимъ въ нашей писательницѣ съ знаменитостью французской литературы. Наблюдательность Бальзака хладнокровна: онъ смотритъ на окружающихъ его людей для того, чтобы указать на нихъ другимъ; онъ замѣчаетъ всякое явленіе, всякое мелкое свойство предметовъ, для того, чтобы всѣ увидѣли, что онъ знаетъ ихъ; въ своихъ многочисленныхъ, иногда даже до утомительности, описаніяхъ, онъ рисуется самъ; онъ знаетъ, что когда говоритъ онъ, то всѣ его слушаютъ, и потому бьется изъ одобрительнаго отзыва, улыбки. Наблюденія и мысли г-жи Туръ -- ея собственность, добытая жизнью. Ей нѣтъ дѣла, что нашлись бы люди, несогласные съ ея мнѣніями. Она высказываетъ то, что вошло въ ея убѣжденіе, и готова защищать каждое свое слово. Ея описанія и отступленія становятся длинными, потому что ей хотѣлось бы все высказать, что знаетъ она о занимающемъ ее предметѣ, уяснить его окончательно. Она ищетъ не одобреній, а сочувствія.