Повѣсть г-жи Туръ отличается особенною простотою сюжета. Если хотите, романическое содержаніе повѣсти вовсе не ново. Тысячу разъ читали вы и сто тысячь разъ видали на свѣтѣ, что молодой человѣкъ сперва любитъ женщину, потомъ перестаетъ любить, предпочитая ей кого нибудь, и губитъ ее своимъ охлажденіемъ. Все это вы давно знаете, и если бы васъ просили пересказать, въ чемъ заключается повѣсть "Ошибка", вы, не нарушая добросовѣстности, принуждены были бы отвѣтить: "не могу; прочтите сами". Эта невозможность есть одно изъ самыхъ лучшихъ доказательствъ, какое важное мѣсто занимаетъ въ этой повѣсти мыслительность автора. Г-жа Туръ съ самыхъ первыхъ страницъ вводитъ васъ въ волшебную сферу своего анализа и знакомитъ съ тѣмъ, что составляетъ силу ея таланта.
Здѣсь, въ письмѣ матери героя повѣсти, вы знакомитесь съ личностью этой женщины. Славина -- женщина, долго и не напрасно жившая въ свѣтѣ. Она вынесла изъ него, можетъ быть, нѣсколько холодный, зато совершенно практическій и вѣрный взглядъ на жизнь людей и людскія страсти и привязанности. Въ основаніи ея взгляда на жизнь лежитъ убѣжденіе, что "жизнь есть исполненіе извѣстныхъ обязанностей, вмѣщенныхъ въ весьма тѣсный и ограниченный кругъ, назначенный каждому его рожденіемъ". Въ такомъ взглядѣ, очевидно, проглядывала односторонность, и о многомъ Славина судила поверхностно; но вообще это была женщина умная, положительная, и большая часть ея совѣтовъ сыну -- неопровержимо-основательны. Славина разомъ поняла, къ какого рода привязанности принадлежитъ любовь Александра къ Ольгѣ: въ письмѣ своемъ она употребила всѣ старанія доказать сыну, что онъ обманулъ себя, предполагая въ своемъ сердцѣ страстную любовь къ бѣдной, несвѣтской дѣвушкѣ, для которой радости домашняго очага составляли великое наслажденіе,-- что онъ, однимъ словомъ, сдѣлалъ ошибку. Но Славинъ не открылъ своихъ глазъ,-- и ошибка пошла еще далѣе и кончилась, какъ кончается все ложное; а между тѣмъ, сбылось все предсказанное Славиною.
О женщинѣ такихъ убѣжденій надо было, значитъ, говорить съ величайшей осторожностью, чтобъ не причислить ее къ натурамъ чорствымъ, эгоистическимъ, къ которымъ Славина вовсе не принадлежала. И мы не можемъ не отдать въ этомъ случаѣ должной справедливости г-жѣ Туръ.
Въ произведеніяхъ писательницъ вы рѣдко встрѣтите такъ называемыхъ положительныхъ женщинъ; а если и есть онѣ, то авторы, вводятъ ихъ для того, чтобы изливать на нихъ всю жолчь свою. И какъ бы писательница ни была проникнута любовью, но о такихъ женщинахъ не можетъ говорить безъ чрезмѣрнаго увлеченія, слѣдствіемъ котораго почти всегда бываетъ если не совершенная ошибочность, то, по крайней, мѣрѣ односторонность сужденій. Какже, при такихъ условіяхъ, со спокойнымъ анализомъ приступить къ женщинѣ, подобной Славиной! Но дарованіе г-жи Туръ не разбилось объ этотъ пробный камень, и помощію вѣрнаго взгляда на жизнь, который знаетъ всему свое мѣсто, она обошла всѣ крайности, указавъ на свѣтлыя и темныя стороны убѣжденій матери Александра.
Превосходно также очерченъ и характеръ Славина -- одного изъ цѣлой шеренги тѣхъ свѣтскихъ людей, которые, при всѣхъ своихъ добрыхъ стремленіяхъ, остаются людьми довольно пустыми и слабыми. Нисколько не удовлетворяясь итогомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, безполезностью своихъ, похожденій въ обществѣ, они не имѣютъ силъ отрѣшиться отъ такой скудной содержаніемъ жизни,-- безъ милосердія надуваютъ себя въ своихъ чувствахъ и, возбуждая любовь. Къ себѣ существа прекраснаго, кончаютъ тѣмъ, что, увлеченные мнимымъ блескомъ, падаютъ ницъ передъ женщиной совершенно противоположной натуры и даже вступаютъ съ нею въ бракъ. Плачевныя послѣдствія извѣстны: или полное ничтожество, равнодушно взирающее на невѣрность жены и платящее ей тою же монетою, или безвыходная апатія, или жизнь очертя-голову.
Ольга -- характеръ, не часто встрѣчающійся въ дѣйствительности въ такихъ размѣрахъ, въ какихъ изобразила его г-жа Туръ. Если хотите, такая женщина -- идеалъ, которому трудно найти образецъ въ числѣ вашихъ знакомыхъ; но какъ ни возвышенна эта личность, мы не можемъ назвать ее исключеніемъ, потому что все преувеличеніе ея заключается въ нѣкоторыхъ подробностяхъ, а главное -- въ начитанности и степени самосознанія: сущность же ея женской натуры полна истинности. Безъ сомнѣнія, вы видѣли женщинъ, которыхъ Ольга должна была вамъ напомнить собою: но въ каждой изъ нихъ вы могли не досчитаться того или другого качества или признака, который могъ бы только увеличить прелесть достоинства, а можетъ быть и трагичность судьбы вашей знакомки.
Мы не указываемъ на множество прекрасныхъ подробностей, которыми испещрена эта повѣсть, потому что это значило бы останавливаться почти на каждой сценѣ, на каждой страницѣ, наполненной то мѣткими наблюденіями, то глубокомысліемъ, вырвавшимися словами.
Г-жа Туръ начала свое поприще литературное, какъ удается немногимъ, и, что всего важнѣе, она не обманула надеждъ, возбужденныхъ первымъ произведеніемъ. Напротивъ, во второмъ своемъ произведеніи она обнаружила еще болѣе признаковъ таланта зрѣлаго и глубокаго. Значительная часть этого второго произведенія, еще неоконченнаго, была помѣщена также въ "Современникѣ" (1850, NoNo I, II, III, IV). Въ "Современникѣ" же (1850, No XI) было помѣщено третье произведеніе г-жи Туръ -- повѣсть "Долгъ".
Самымъ лучшимъ произведеніемъ, появившимся въ 1849 году, былъ, мы можемъ смѣло сказать, помѣщенный въ "Литературномъ Сборникѣ", изданномъ редакціею Современника, отрывокъ: "Сонъ Обломова". Г. Гончаровъ, съ разу ставшій въ рядъ самыхъ даровитыхъ и извѣстныхъ писателей нашихъ, въ этомъ новомъ произведеніи своемъ показалъ еще образчикъ своего художественнаго мастерства. Читатели уже оцѣнили достаточно талантъ г. Гончарова по его "Обыкновенной Исторіи", которую критика также встрѣтила съ должнымъ уваженіемъ, хотя и менѣе отдала справедливости его "Ивану Савичу Поджабрину". Можетъ быть, многіе не согласятся съ нами; но, по личному убѣжденію пишущаго эти строки,-- этотъ очеркъ въ нѣкоторомъ отношеніи имѣетъ даже преимущество предъ "Обыкновенной Исторіей". Если отдѣлка частностей, обширность цѣлаго созданія представляли болѣе трудностей, а слѣдовательно и заслугъ для автора, въ послѣдней, то цѣлость и оконченность болѣе выиграли въ небольшомъ очеркѣ характера и образа жизни жуира Поджабрина. Новый отрывокъ, составляющій, впрочемъ, полное цѣлое, по нашему мнѣнію, есть произведеніе совершенное въ художественномъ отношеніи. Это произведеніе, на которое можно было бы указать, какъ на образецъ пониманія истиннаго художества псевдо-реальной школѣ, о которой было говорено въ обзорѣ литературы за 1848 годъ,-- школѣ, въ настоящее время утратившей, къ счастію, всю свою первоначальную привлекательность. Сравнивая картины г. Гончарова съ произведеніями этого псевдохудожества, можно понять различіе между творчествомъ истиннаго таланта и труженическою рисовкою непризванныхъ художниковъ. Въ свое время одинъ изъ сотрудниковъ "Современника" высказалъ довольно ясно недостатки этой школы, которая, во что бы то ни стало, добивалась художественности въ своихъ произведеніяхъ. Увлеченная талантомъ Гоголя, она поставила себѣ цѣлію достиженіе вѣрности природѣ, дѣйствительности. Задача прекрасная, потому что это цѣль искусства. Но для достиженія этой цѣли необходимы средства, а главное -- талантъ и умѣнье воспользоваться этими средствами. Говоря о г. Вельтманѣ. Мы достаточно объяснили значеніе фантазіи въ поэтическомъ творчествѣ и опредѣлили наше понятіе объ истинно художественныхъ созданіяхъ; они, по нашему мнѣнію, должны быть столько похожи на дѣйствительность, что только отсутствіе составныхъ химическихъ частей матеріи ее позволяетъ имъ быть дѣйствительными существами. Такое творчество, такая художественная живопись въ литературныхъ произведеніямъ доступны только истинному таланту и не достижимы однимъ усиленнымъ трудомъ. Намъ приходитъ на память замѣчаніе Вильмера о Жанъ-Полѣ-Рихтерѣ, которое поясняетъ силу художественнаго творчества: творецъ "Титана", по словамъ знаменитаго профессора, подобно Рубенсу, умѣлъ одною чертою пересоздать веселое лицо въ печальное. Вотъ въ этомъ-то умѣньи проводить такія черты, по нашему, и заключается сила творчества. Проводя одну черту, художникъ вливаетъ жизнь въ свое созданіе; а кто, кромѣ художника, проведетъ ее такъ, чтобъ не исказить цѣлаго созданія? Пріобрѣсти это умѣнье однимъ трудомъ невозможно. Всякому, кого природа не надѣлила даромъ творчества, мы совѣтовали бы бросить кисть живописца и, взявшись за скромный карандашъ, вмѣсто неудачнаго копированія природы, набрасывать на бумагу болѣе или менѣе умныя замѣтки о томъ, что есть великаго и простого въ дѣйствительности, доступной наблюденію; пусть оставитъ онъ художественность на долю талантовъ, подобныхъ г. Гончарову. Имъ кисти въ руки, потому что только въ ихъ рукахъ кисть есть орудіе для истиннаго возсозданія дѣйствительности.
Другимъ представителемъ художественности, въ настоящемъ смыслѣ слова, можетъ по справедливости быть названъ г. Григоровичъ. У него, точно также, какъ и у г. Гончарова, превозмогаетъ чувство формы. У него также нѣтъ личностей, въ которыхъ бы ему хотѣлось выразить особенно занимающую его, любимую мысль, отчего всѣ созданія и тогой другого для нихъ совершенно равны, и если они любятъ ихъ, то потому только, что эти созданія ихъ собственныя. Какъ образчикъ этой художественности въ числѣ произведеній 1849 года занимаютъ видное мѣсто "Четыре времени года", г. Григоровича. Это прелестная идиллія въ прозѣ, едва ли не болѣе удачная въ своемъ родѣ, чѣмъ всѣ стихотворныя попытки прежнихъ временъ. Г. Григоровичъ, благодаря своему чисто-художественному инстинкту, съумѣлъ избѣгнуть и тѣхъ недостатковъ, въ которые впадали большею частію всѣ наши писатели, пробовавшіе описывать въ повѣстяхъ бытъ нашихъ крестьянъ. Мужички наши, бабы, дѣвки изображаются имъ во всей своей оригинальной простотѣ и наивности. Они говорятъ о томъ, что имъ дѣйствительно извѣстно; они дѣйствуютъ въ томъ кругу, которымъ очертила ихъ судьба и не порываются, какъ часто случалось въ нашихъ повѣстяхъ и романахъ, въ область идеальнаго. Потому и самое содержаніе "Четырехъ временъ года", простое и вѣрное, немногосложно; интрига вертится на обстоятельствахъ, совершенно доступныхъ крестьянамъ, и, слѣдя за ея развитіемъ, такъ естественно переселяешься въ эту чуждую хитросплетеній жизнь нашихъ мужичковъ. Но, несмотря на всю эту простоту и немногосложность, не только вѣришь, что всѣ эти обстоятельства могли занимать дѣйствующихъ лицъ этой идилліи, но дивишься искусству, съ которымъ г. Григоровичъ обрисовалъ всѣ характеры, какъ онъ избѣгнулъ однообразія, какъ онъ подмѣтилъ и рѣзкія и мелкія черты, ихъ взаимно отличающія.