Другое произведеніе г. Григоровича, явившееся также въ 1849 году, "Похожденія Накатова", не выдерживаетъ никакого сравненія съ произведеніями того же автора изъ народнаго быта. Главный недостатокъ, по нашему мнѣнію, заключается не столько въ обрисовкѣ дѣйствующихъ лицъ, сколько въ бѣдности содержанія и въ недостаткѣ дѣйствія.
Двѣ повѣсти г. Григоровича: "Капельмейстеръ Сусликовъ" (Современникъ, 1848, No 12) и "Неудачи" (Отеч. Записки, 1850, No IX), принадлежатъ къ самымъ неудачнымъ его произведеніямъ.
Если мы скажемъ, что рядъ статей, подъ однимъ общимъ заглавіемъ "Записокъ Охотника" -- лучшее произведеніе г. Тургенева, мы, можетъ быть, повторимъ только сказанное прежде насъ многими, и, между прочимъ, сказанное нами самими назадъ тому года два. Если мы придемъ къ тому же результату, разсмотрѣвъ произведенія г. Тургенева въ другихъ родахъ: его поэмы, повѣсти, комедіи и водевили, мы подтвердимъ опять-таки уже прежде сказанное. Если мы скажемъ, что г. Тургеневъ въ своихъ "Запискахъ Охотника" рисуетъ передъ нами рядъ типовъ, взятыхъ изъ русской жизни, мы скажемъ общую мысль, легко прилагаемую и къ нѣкоторымъ другимъ нашимъ нувеллистамъ. Если мы, наконецъ, скажемъ, что въ произведеніяхъ г. Тургенева мы чувствуемъ русскую природу, русскій лѣсъ, русскія широкія поля, засѣянныя ячменемъ и рожью, что мы дышемъ русскимъ воздухомъ,-- мы все таки скажемъ правду, но такую, которую никто не согласится приписать исключительно г. Тургеневу. А между тѣмъ у г. Тургенева много всѣхъ тѣхъ достоинствъ, о которыхъ мы говорили, и всѣ они вмѣстѣ даютъ его "Запискамъ Охотника" особенную физіономію, ему исключительно свойственную. Вглядимся пристальнѣе въ этотъ рядъ картинъ замѣчательныхъ и, въ такой же мѣрѣ, почти неуловимыхъ для критики, по своей прелести. Каждый разсказъ г. Тургенева вы невольно читаете, понимаете, такъ сказать, чувствуете; вы не только легко представляете себѣ образы, нарисованные передъ вами, не только легко можете уразумѣть каждый характеръ изображенный авторомъ, вы не только легко сочувствуете внѣшней природѣ, посреди которой дѣйствуютъ эти характеры; но все вмѣстѣ, и характеры и природа, производятъ на васъ одно общее впечатлѣніе, которое вы такъ хорошо понимаете въ "Разсказахъ Охотника". И совсѣмъ тѣмъ этого-то общаго впечатлѣнія вы никакъ не съумѣете передать словами! Такъ оно слито съ картинами, которыя нарисовалъ передъ вами мастерской кистью г. Тургеневъ. Не всѣ "разсказы" г.Тургенева въ этомъ отношеніи одинаковаго достоинства. Есть "разсказы", въ которыхъ вы видите желаніе автора создать изъ ему знакомыхъ матеріаловъ характеръ-типъ. Тутъ все вниманіе автора поглощено разработкою внутреннихъ силъ этого лица, такъ сказать, физіологическою работою. Таковъ разсказъ Гамлетъ Щигровскаго Уѣзда. И въ, этомъ физіологическомъ очертаніи вы видите талантъ, умѣвшій создать изъ этихъ разрозненныхъ, сами-себѣ противорѣчащихъ, по видимому, чертъ -- характеръ цѣлостный, крѣпко связанный одною общею идеею, которая его проникаетъ. Есть у г. Тургенева другіе разсказы, въ которыхъ человѣкъ стоитъ на второмъ планѣ, а на первомъ -- природа. Въ нихъ вы до того сочувствуете истинѣ всего разсказываемаго, до того вѣрите каждому мельчайшему описанію природы, что, кажется, будто вы сами проходили по всѣмъ описываемымъ авторомъ мѣстамъ, чувствовали тоже, что и авторъ, и поручили ему записать ваши ощущенія. Таковъ разсказъ г. Тургенева Лѣсъ и Степъ. Но есть, наконецъ, у г. Тургенева, разсказы, въ которыхъ природа и человѣкъ сливаются въ одно цѣлое. Въ этихъ разсказахъ г. Тургеневъ достигаетъ полноты картинности, которую вы почти осязаете, прочтя разсказъ, но не съумѣете -- повторяемъ прежнія слова -- передать никому эту картинность иначе, какъ въ самомъ разсказѣ г. Тургенева. Къ такимъ разсказамъ относились изъ прежде написанныхъ авторомъ: "Хорь и Калинычъ", "Бирюкъ"; къ нимъ же относятся и оба разсказа, помѣщенные авторомъ въ прошедшемъ году въ "Современникѣ": "Пѣвцы" "Свиданье". Мы ставимъ "Пѣвцовъ" гораздо выше второго разсказа; но въ томъ отношеніи, о которомъ мы сейчасъ говорили, и "Свиданье" не уступитъ "Пѣвцамъ". Вообще, въ своихъ разсказахъ г. Тургеневъ, какъ художникъ, стоитъ очень высоко, и картины эти, или "разсказы", составляютъ лучшее украшеніе его литературной извѣстности. Въ нихъ онъ оригиналенъ, это его истинный родъ, и ни у одного изъ русскихъ писателей вы не находили этого умѣнья пользоваться мельчайшими подробностями описываемой жизни и возводить ихъ въ одно цѣлое созданіе, отовсюду замкнутое въ самомъ себѣ. "Записки Охотника" г. Тургенева можно рисовать, и мы увѣрены, что талантливая кисть извлечетъ изъ этихъ разсказовъ такія же прекрасныя картины русской деревенской жизни,-- картины такія же народныя, какъ и самые "разсказы". Какъ, въ самомъ дѣлѣ, передадимъ мы то чувство, которое обхватываетъ душу читателя, когда онъ докончивъ разсказъ ""Пѣвцы", закроетъ книгу, и когда передъ нимъ еще раздается протяжный зовъ какого-то мальчика? Въ эту минуту мы чувствуемъ всю прелесть этой картинности разсказовъ г. Тургенева; но какъ ее передать? Попробуйте нарисовать "Притынный кабачокъ", котораго единственное окно какъ глазъ смотритъ въ безконечную даль, наполненную влажными, теплыми лѣтними туманами; представьте у подошвы кабачка оврагъ, раздѣляющій деревеньку на двѣ части и теперь потопленный туманами; представьте кой-гдѣ въ деревенькѣ рѣдкіе огоньки; пусть въ раскаленномъ іюльскомъ воздухѣ чувствуется еще теплота, сквозь ночную: прохладу; пусть на небѣ слабо мигаютъ блѣдныя звѣздочки. Все тихо, только говоръ и смѣхъ несутся изъ веселаго кабачка, въ которомъ недавно еще происходило состязаніе двухъ пѣвцовъ, заставившее прослезиться даже самого цаловальника.... Тамъ, гдѣ недавно еще всѣ эти люди, собравшіеся въ кабачокъ, замирали отъ удовольствія и плакали отъ полноты сочувствія къ грустному пѣнію Якова, тамъ теперь и хохотъ и говоръ; а въ влажной и мглистой атмосферѣ, перекатываясь съ холма въ долину, раздается лишь протяжный и веселый голосъ мальчика, которому откликается другой голосъ съ отдаленной поляны.... И эти безконечныя поляны, покрытыя туманомъ теперь, и далеко, далеко видныя днемъ изъ окошка кабачка, и это пѣніе Якова, которое такъ заживо тронуло теперь веселыхъ гостей, и всѣ эти лица, отъ цаловальника до Обалдуя, и этотъ веселый хохотъ вечеркомъ,-- все это такъ идетъ одно къ одному, такъ гармонируетъ въ цѣломъ, что, закрывъ книгу, вамъ еще кажется, будто вы любуетесь мастерской картиной, которой всѣ подробности передъ вами рѣзко обозначаются. Вамъ становится понятно, почему "Дикарь", которому всѣ такъ безусловно повинуются, хотя онъ не имѣетъ ни надъ кѣмъ власти, почему и Дикарь, такой свирѣпый и задумчивый съ виду, съ свинцовымъ отливомъ лица и блѣдными губами, почему онъ могъ проговорить одно только слово, по окончаній пѣнія Якова: "Яша".... и почему по желѣзному лицу его медленно скатилась тяжелая слеза.... Между тѣмъ надъ этимъ лицомъ вы призадумались бы безъ этой сцены и могли бы счесть Дикаря какимъ-то ужаснымъ злодѣемъ. Вамъ становится понятно, почему и жена цаловальника не могла удержать своихъ глухихъ рыданій, когда Яковъ пѣлъ простую и всѣмъ извѣстную пѣсню:
При долинушкѣ стояла,
Калинушку ломала....
Можетъ быть, и мы съ вами, любезный читатель, заплакали бы, слушая, какъ пѣлъ эту пѣсню Яковъ въ "Притынномъ кабачкѣ", хотя во всякое другое время мы и готовы будемъ смѣяться надъ нею....
Но будемъ забывать, что мы обращаемъ здѣсь вниманіе исключительно только на одну сторону двухъ послѣднихъ разсказовъ г. Тургенева: на гармонію, которая господствуетъ въ нихъ между разсказомъ и природою, среди которой происходитъ дѣйствіе разсказа. Посмотрите съ этой же точки зрѣнія на другой разсказъ г. Тургенева, и вы найдете ту же гармонію между осенней природой и несчастной Акулиной.... Какъ иначе объяснить было ту силу, которая привязываетъ васъ къ этой простой дѣвушкѣ, еслибъ обстановка, при которой она приходитъ на свиданіе, такъ сильно не отвѣчала внутреннему состоянію молодой крестьянки?... Когда появляется передъ вами она, когда вы видите ее сидящую задумчиво, потупивъ голову и уронивъ на колѣни обѣ руки, когда вы видите въ одной изъ нихъ густой пучокъ полевыхъ цвѣтjвъ -- мы понимаемъ -- вы готовы сказать: какое идеализированье! Крестьянка съ букетомъ цвѣтовъ пришла на свиданье или, лучше, на прощанье!...Такъ; но позвольте: когда ея любезный Викторъ Александрычъ, смотря на букетъ, спросилъ: @что это такое у нея", она отвѣчала: -- "это я полевой рябинки нарвала,-- это для телятъ хорошо. А это вотъ череда -- противъ золотухи. Вотъ, поглядите-ка, какой чудный цвѣтикъ; такого чуднаго цвѣтика я отродясь не видала. Вотъ незабудки, вотъ маткина душка. А вотъ это я для васъ, прибавила она, доставая изъ подъ жолтой рябинки небольшой пучокъ голубенькихъ васильковъ, перевязанныхъ тоненькой травкой...." Отчего вы, послѣ этихъ простыхъ словъ начинаете вѣрить, что Акулина могла притти на прощанье съ такимъ букетомъ? И между тѣмъ слова эти нисколько не уменьшаютъ силы перваго впечатлѣнія, когда вы увидали молодую дѣвушку, въ лѣсу, въ слезахъ, съ букетомъ цвѣтовъ, красивыхъ и дорогихъ для нея, по своему?-- Ту же перемѣну авторъ съумѣлъ сдѣлать, въ этомъ же разсказѣ, съ другимъ впечатлѣніемъ, которое съ перваго взгляда также могло показаться утрированнымъ. Вотъ оно.-- Вамъ не вѣрится; чтобы не было идеализированья въ описаніи этой молодой дѣвушки, такой романтической, по вашему мнѣнію, такой чувствительной, что она годилась бы въ любой французскій романъ? Но подождите нѣсколько минутъ и опять не торопитесь.-- Мы привыкли допускать такъ мало чувствъ, такъ мало грусти въ какой-нибудь Акулинѣ, -- какъ будто эта чувствительность и эта романтичность только и могутъ жить въ какой нибудь Зинаидѣ, Юліи и тому подобныхъ? Отчего же и Акулина не можетъ грустить и плакать по своемъ Викторѣ Александрычѣ? Можетъ быть, авторъ совершенно примиритъ васъ съ этою мыслью, когда разскажетъ вамъ ея разговоръ, простой, прерывчатый, боязливый, какъ будто, въ самомъ дѣлѣ, она ужь виновата, что Викторъ уѣзжаетъ. Если первыя слова автора могли внушитъ вамъ преувеличенное понятіе объ Акулинѣ, послѣдующій за тѣмъ, разговоръ ставитъ ее на свое мѣсто, и она кажется вамъ тѣмъ, чѣмъ она дѣйствительно есть, а не тѣмъ, что нарисовало ваше воображеніе по первымъ чертамъ.... Вы ей сочувствуете, и наконецъ, когда она въ горѣ повалилась лицомъ на траву и горько, горько заплакала.... передъ вами возстаетъ живой образъ Акулины, посреди такой же природы, холодноватой, осенней, съ перепадающими дождиками, не крупными, но которыя сѣются и, какъ хорошо выразился авторъ, "шепчутъ по лѣсу". Видѣнная вами картина есть необходимое дополненіе картины природы, и какъ вы сочувствуете тогда этому еще не робкому и холодному лепетанью поздней осени, но уже едва слышной, дремотной болтовнѣ листьевъ , и этой рощѣ, внутренность которой безпрестанно измѣняется отъ дождя, смотря по тому, свѣтитъ ли солнце, или закрывается облакомъ; вы сочувствуете и этой листвѣ на березахъ, еще почти зеленой, но уже замѣтно поблѣднѣвшей, сочувствуете и стальному голосу синицы, потому что всѣ птицы уже пріютились и замолкли.....
Эта картинность, эта гармонія въ послѣднихъ двухъ разсказахъ господина Тургенева, составляетъ, по нашему мнѣнію, лучшее ихъ достоинство. Характеровъ, которые были бы развиты одни преимущественно передъ другими, или одни насчетъ другихъ, здѣсь нѣтъ. Есть характеры полнѣе очерченные, есть характеры менѣе удавшіеся, есть лица, которыя требовали бы болѣе тонкой отдѣлки, но не истиннаго характера нѣтъ ни одного. Такъ Викторъ Александрычъ, приходившій на свиданіе къ Акулинѣ, намъ кажется довольно небрежно нарисованнымъ и ужь черезчуръ рѣзко. Лорнетъ, который онъ тычетъ себѣ въ глазъ, когда ему остается только; нѣсколько минутъ, чтобы переговорить съ Акулиной; грубость, съ которою онъ постоянно обращается къ Акулинѣ, отсутствіе всякаго чувства въ этомъ избалованномъ лакеѣ -- если и справедливы, зато какъ-то тяжелы, угловаты, слишкомъ рѣзки, бросаются прямо въ глаза. И совсѣмъ тѣмъ Викторъ, какъ лакей въ пальто и съ лорнетомъ, не вполнѣ обрисованъ. Но замѣтьте въ этомъ "характерѣ" то, что наконецъ и Викторъ принялъ на себя роль разочарованнаго!
Также вышелъ неполнымъ или, по крайней мѣрѣ, заставилъ читателя задуматься, характеръ Дикаря.-- Если у него отнять одну черту, характеръ этотъ совершенно исчезнетъ если бы Дикарь не заплакала, при пѣніи Якова, мы подумали бы, что это дѣйствительно дикарь, или даже хуже -- какой-то разбойникъ-татаринъ.
Если въ обоихъ послѣднихъ разсказахъ г. Тургенева нѣтъ характеровъ такъ; рѣзко и глубоко очерченныхъ, какъ, напримѣръ, Бирюкъ или Гамлетъ Щигровскаго уѣзда, зато внѣ характеры дѣлаются полными въ "Пѣвцахъ" въ ту минуту, когда Яковъ кончаетъ свое пѣніе. Въ одну минуту авторъ съумѣлъ оттѣнить ихъ всѣхъ. Все что казалось прежде недосказаннымъ о какомъ нибудь отдѣльномъ лицѣ все само собою выказалось, когда пѣніе произвело свой эффектъ, и когда раздались глухія рыданія жены цаловальника, припавшей грудью: къ окну; когда Николай Иванычъ, цаловальникъ, потупился, когда Обалдуй, весь разнѣженный, разинулъ ротъ; когда мужичокъ въ сѣрой свиткѣ, съ прорваннымъ плечомъ, залился слезами, сидя въ уголку.... И всѣ эти характеры пополнились еще болѣе, почти однимъ движеніемъ, безъ словъ, когда по выходѣ Рядчика, соперника Якова, все вновь оживилось, заговорило шумно и радостно, когда Обалдуй подпрыгнулъ кверху, залепеталъ и замахалъ руками, какъ мельница крыльями; когда Моргачъ подошелъ къ Якову, и сталъ съ нимъ цаловаться, когда Николай Иванычъ приподнялся и торжественно объявилъ, что прибавляетъ отъ себя еще осьмушку пива". Дикарь посмѣивался какимъ-то добрымъ смѣхомъ, котораго никто не ожидалъ встрѣтить. На его лицѣ сѣрый мужичокъ то-и-дѣло твердилъ, въ своемъ уголку, утирая обѣими руками глаза щоки, носъ и бороду: "а хорошо, ей Богу, хорошо; ну вотъ у будь я баранъ, хорошо!...." жена Николая Иваныча, вся раскраснѣвшаяся, быстро встала и удалилась.... Всѣ лица становятся вамъ понятными, какъ дѣлается понятенъ Бирюкъ, когда онъ, -- неподдававшійся прежде ни чьимъ просьбамъ -- когда онъ схватилъ за шиворотъ мужика, нахлобучилъ ему шапку на глаза, растворилъ дверь избы и вытолкнулъ вонъ.... И кто бы могъ ожидать этого отъ Бирюка, когда самъ виноватый мужикъ, долго слушая упрямые отказы Бирюка, наконецъ потерялъ терпѣніе?... Нашлась струна въ сердцѣ Бирюка, затронувъ которую могли вы сдѣлать изъ него все, что угодно! Кто бы могъ ожидать, что пѣснь Якова тронетъ цаловальника, человѣка расторопнаго и смѣшливаго, съ хитродобродушными глазками и жирнымъ лбомъ, перетянутымъ морщинами, словно нитками -- и Николай Иванычъ заплачетъ. Тронула эта пѣсня и Моргача, человѣка, который съумѣлъ цѣлый годъ пропадать съ барскою тройкой, умѣлъ потомъ выпросить себѣ прощеніе и вольную по смерти барыни, который былъ остороженъ и предпріимчивъ какъ лисица, котораго крошечныя и лукавыя "глядѣлки" никогда не смотрѣли спроста, а все высматривали да подсматривали.... Что ужь и говорить объ Обалдуѣ и сѣромъ мужичкѣ: они зачастую любятъ поплакать!