Двѣ картины, изображающія снятіе со креста, г. Зеленскаго и г. Ксенофонтова, принадлежатъ къ замѣчательнымъ историческимъ картинамъ на нынѣшней выставкѣ. Несмотря на одинаковый выборъ сюжета, между ними нѣтъ ничего общаго. Картина г. Зеленскаго (за которую онъ удостоенъ званія академика) изображаетъ Спасителя, снятаго уже со креста и окруженнаго лицами, находившимися при этомъ. Апостолъ Іоаннъ и Марія Магдалина, прекрасныя лица которыхъ выражаютъ глубокую скорбь, весьма удовлетворительны. Но Фигура Іисуса Христа не удовлетворяетъ ожиданіямъ. Голова его, весьма неудачно написана: вы не видите божественнаго страдальца. Въ тѣлѣ мало натуры, не говоря уже о лиловомъ тонѣ, который преобладаетъ на всей картинѣ. Этотъ странный колоритъ и тщательная отдѣлка напоминаютъ собою живопись на фарфорѣ. Картина г. Ксенофонтова, ученика профессора Ѳ. А. Бруни, изображаетъ самое снятіе со креста. Минута, выбранная художникомъ, представляетъ много трудностей, потому-что всѣ фигуры должны быть изображены въ дѣйствіи и движеніи. Но, несмотря на эти трудности, художникъ исполнилъ свою картину весьма удачно. Намъ показалась только не вполнѣ удовлетворительною Фигура человѣка, держащагося одной рукой за верхнюю часть креста, а другой придерживающаго Спасителя. Лѣвое плечо этого человѣка и особенно лопатка намъ показались невѣрными натурѣ. Но вообще эта картина представляетъ отрадное явленіе. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ ученики такъ не писали. Если и появлялись ученическія картины, равныя по достоинству этой, то онѣ составляли исключенія, тогда-какъ теперь подобное произведеніе ученика уже не рѣдкость. По поводу этой картины въ "одной газетѣ" сказано было, что сейчасъ видно, чей ученикъ г. Ксенофонтовъ, и что эта картина живо напоминаетъ и рисункомъ и колоритомъ знаменитое Моленіе о чашѣ г. профессора Бруни (?). Смѣемъ увѣрить, что это сказано безъ всякаго основанія. Кисть Ѳ. А. Бруни, отличающаяся своеобразными особенностями отъ кисти всякаго другого художника, не могла бы укрыться. Ни одно лицо, ни одна фигура не напоминаютъ собою типа, созданнаго г. Бруни, который участвовалъ въ картинѣ г. Ксенофонтова только совѣтами, въ чемъ могли удостовѣриться всѣ видѣвшіе картину.
Къ лучшимъ художественнымъ произведеніямъ нынѣшней выставки принадлежатъ программы учениковъ: г. Крюкова и братьевъ Сорокиныхъ. Программа г. Крюкова, ученика профессора Ѳ. А. Бруни, изображаетъ Геркулеса, бросающаго юнаго Ликаса въ море. Разгнѣванный Геркулесъ схватилъ за ногу несчастнаго Ликаса, который бьется въ могучихъ рукахъ Геркулеса. Еще минута, и онъ полетитъ въ море. Несмотря на трудности подобнаго сюжета, потому-что фигуры изображены нагими, при чемъ не забытъ малѣйшій мускулъ, онѣ исполнены превосходно, и художникъ съумѣлъ быть самостоятельнымъ при довольно частомъ исполненіи другими этого сюжета. Картина эта доставила г. Крюкову вторую золотую медаль. Программа г. Павла Сорокина (младшаго), ученика профессора А. Т. Маркова, изображаетъ тоже самое. Если г. Крюковъ превзошелъ г. Сорокина въ смѣлости, съ которою онъ поставилъ Геркулеса, то г. Сорокинъ не уступитъ ему въ сочиненіи фигуры Ликаса. Трепещущій, онъ въ ужасѣ схватился за прозрачную ткань, волнуемую вѣтромъ, и надѣется за нее удержаться. Эти подробности, невидимому неважныя, составляютъ большое достоинство въ сочиненіи картины.
Картина г. Евграфа Сорокина (старшаго), ученика профессора А. Т. Маркова, изображаетъ русскаго богатыря Яна Усмовича, удерживающаго разъяреннаго быка. На первомъ планѣ представленъ бѣгущій быкъ, котораго разъярили красною тканью. Янъ Усмовичъ вырываетъ у него изъ боку кусокъ мяса. Въ отдаленіи стоитъ великій князь Владиміръ, окруженный свитою, а еще далѣе народъ, любующійся этою сценою. Разсматривая эту картину, невольно вспоминаешь старинную картину Угрюмова, того же содержанія. Посѣтители выставки, вѣроятно, ее замѣтили: она виситъ въ первой комнатѣ у самаго входа, надъ архитектурными рисунками учениковъ. Взглянувши на эту картину, яснѣе видишь недостатокъ картины г. Сорокина, въ которой впрочемъ, болѣе достоинствъ, чѣмъ недостатковъ. На картинѣ г. Сорокина великій князь со свитою и народъ поставлены на такомъ далекомъ разстояніи, что они никакъ не могли бы видѣть дѣйствія. Богатырь и быкъ должны казаться великому князю со свитою и народу такими же маленькими, какимъ кажется намъ народъ. А можно ли что-нибудь видѣть на такомъ разстояніи? Отъ этой несообразности теряетъ и сама картина, потому-что на ней пустое пространство между зрителями и сценой дѣйствія слишкомъ велико. Въ картинѣ Угрюмова этого недостатка нѣтъ: тамъ зрители стоятъ у самой сцены, на разстояніи трехъ или четырехъ саженъ отъ дѣйствія, такъ-что даже видны ихъ лица. Другую несообразность картины г. Сорокина составляетъ то, что изгородь, окружающая сцену, слишкомъ тонка, и не могла бы устоять отъ напора разъяреннаго животнаго. Что касается до фигуры Яна Усмовича, то въ ней мало выраженія и еще меньше напряженія; голова сравнительно съ туловищемъ нѣсколько мала и лѣвая нога вывернута ненатурально. Зато быкъ превосходенъ, особенно если принять въ соображеніе то, что г. Сорокинъ, какъ живописецъ историческій, не могъ посвятить много времени на изученіе животныхъ. При этомъ значительную трудность составило и то, что быкъ написанъ почти въ настоящую величину и въ такомъ положеніи, для изображенія котораго можетъ болѣе всего помочь не натура, а воображеніе живописца. Г. Сорокинъ за эту картину удостоенъ первой золотой медали.
Художникъ Баскаковъ выставилъ картину, изображающую Самсона и Далилу. Картина представляетъ филистимлянъ, схватывающихъ обезсилѣвшаго Самсона, у котораго Далила только-что обрѣзала волосы. Удаляясь, она ихъ показываетъ проснувшемуся Самсону. Фигуры хороши, но въ нихъ не мѣшало бы больше жизни и меньше спокойствія. Вѣроятно, многіе посѣтители выставки помнятъ выставленную въ 1847 г. картину г. Баскакова, изображающую старика, который пишетъ письмо деревенской дѣвушкѣ. Картина эта оставила въ насъ пріятное впечатлѣніе. Нельзя не замѣтить, что съ тѣхъ поръ художникъ сдѣлалъ достаточные успѣхи.
Картины художника Чумакова, который пріобрѣла. себѣ извѣстность весьма удачными портретами старухъ, представляютъ противоположность достоинствъ и недостатковъ. Тѣ и другіе разительнѣе всего въ картинѣ, которая называется антикваріи. Картина изображаетъ старика, который держитъ въ рукѣ древнюю монету. Передъ нимъ, стоитъ молодая дѣвушка, вѣроятно, принесшая эту монету. По вниманію, съ которымъ старикъ смотритъ на дѣвушку, и но выраженію его лица никакъ нельзя въ немъ предполагать охотника до древностей. Сморщеное, худое лицо старика художникъ изобразилъ прекрасно. Ни одна морщина на лицѣ не укрылась отъ его кисти; всѣ онѣ перешли на. полотно. Въ этой способности воспроизводить съ необыкновенною точностію лица стариковъ и старухъ заключается особенность таланта г. Чумакова. Тупыя, безжизненныя, онѣ поражаютъ васъ своею безъукоризненною вѣрностью природѣ. Но рядомъ съ этими талантливыми произведеніями г. Чумакова являются такія, съ которыми его кисть никакъ не можетъ до сихъ поръ справиться: это лица молодыхъ дѣвушекъ. Засмотрѣвшись вдоволь на его антикварія, вы переходите взглядомъ на стоящую возлѣ него дѣвушку. Странный, невѣрный тонъ ея лица поражаетъ всякаго. Возлѣ свѣжаго румянца взялась откуда-то зеленая краска, совершенно неумѣстная въ настоящемъ случаѣ. Недостатокъ поразительный въ портретѣ дѣвочки, это какой-то лиловый ненатуральный тонъ ея лица. Другой женскій портретъ его же работы уже не имѣетъ въ такой степени этого недостатка; а это подаетъ надежду, что г. Чумаковъ современемъ будетъ передавать на полотно также хорошо лица молодыхъ дѣвушекъ, какъ передавалъ до сихъ поръ лица старухъ. Находящаяся на выставкѣ голова старухи достаточно доказываетъ талантъ художника.
Дѣвушка въ тирольскомъ костюмѣ съ корзинкою цвѣтовъ, г. Каульбаха, явившаяся въ послѣдніе дни выставки, принадлежитъ къ лучшимъ произведеніямъ иностранныхъ живописцевъ, историческихъ и портретныхъ, на нынѣшней выставкѣ.
Къ сожалѣнію, не можемъ сказать того же самого о картинѣ германскаго художника Диттенбергера, изображающей апостола Андрея, проповѣдывающаго народу. Но прежде чѣмъ говорить о картинѣ Диттенбергера, скажемъ нѣсколько словъ о нѣмецкой живописной школѣ вообще.
Нѣкоторые поклонники того направленія, которому слѣдуетъ Германія въ наукахъ и искусствахъ, утверждаютъ, что нѣмцы лучше всѣхъ понимаютъ истинную цѣль искусства, избирая предметы для своего творчества изъ высшей, чуждой дѣйствительности, Сферы, и въ исполненіи ихъ являютъ болѣе, чѣмъ художники другихъ націй, той чистой безкорыстной любви, которой требуетъ служеніе искусству. Но эти восторженныя похвалы не имѣютъ никакого основанія. Мысль эта, вѣроятно, основана на тѣхъ наружныхъ проявленіяхъ, которыми ознаменованы самыя блестящія эпохи искусствъ, и которыми преимущественно богата Германія: нѣмцы болѣе другихъ народовъ увеличили число своихъ знаменитостей въ искусствахъ, и эта восторженность ихъ поддерживается тѣмъ, что люди, замѣчательные но высокому уму и образованію, посвятили себя искусству, въ которомъ не ищутъ ничего, и которое не можетъ, при настоящихъ условіяхъ, доставить имъ ни матеріальныхъ выгодъ, ни славы; учреждаемыя въ Германіи академіи, художественныя выставки и безчисленные монументы,-- все это говоритъ, но, къ несчастью, только внѣшнимъ образомъ, въ пользу искусствъ въ Германіи. Искусство, какъ и наука, у нѣмцевъ чужды дѣйствительности. Идеи и дѣйствительная жизнь не касаются другъ съ другомъ ни въ одной точкѣ, представляя два совершенно различныхъ міра. Искусство у нихъ въ такомъ же отношеніи къ жизни, какъ и наука. Руководимые природнымъ вкусомъ, они избираютъ предметы внѣ круга дѣйствительности, и, полагаясь слишкомъ на вдохновеніе, внушаемое отвлеченными идеями, пренебрегаютъ изученіемъ природы и истины. Въ наше время германская живопись, вмѣсто того, чтобъ итти къ новымъ путямъ совершенства, возвращается къ прежнимъ стариннымъ преданіямъ.
Въ началѣ нынѣшняго столѣтія нѣсколько молодыхъ людей, отказавшись отъ неестественной нѣжности и напыщенности своихъ собратій-художниковъ, посвятили себя преобразованію искусства въ своемъ отечествѣ. Эти молодые люди были: Овербекъ, Корнеліусъ, Щадовъ и Фейтъ. Всѣ они, имѣя каждый около двадцати лѣтъ отъ роду, отправились въ Римъ и съ самого начала своего поприща обратили на себя общее вниманіе, какъ основатели новыхъ художественныхъ началъ, которыя во всѣхъ отношеніяхъ имѣли преимущества надъ господствовавшею до того времени нѣмецкою школою. Несмотря на свое превосходство, молодые люди сохранили влеченіе къ древнимъ художникамъ, которые въ то время не обращали большого вниманія учениковъ другихъ націй. Это уваженіе къ старинной живописи, сдѣлавшееся скоро пристрастіемъ, распространилось повсюду, подъ вліяніемъ идей Гете и Шлегелей. Первыя произведенія молодыхъ художниковъ приняты были съ восторгомъ, какъ первый опытъ осуществленія распространившихся въ то время идей объ искусствѣ, хотя по сухости и холодности произведенія эти далеко не согласовались съ живою дѣйствительностью. Но, вмѣсто того, чтобъ облекать отвлеченныя идеи въ формы болѣе осязательныя, естественныя и изящныя, названные нами художники и ихъ послѣдователи, по мѣрѣ пріобрѣтенія познаній въ искусствѣ, все болѣе и болѣе увлекались мистицизмомъ и какою-то отрѣшенностью отъ дѣйствительности. Вліяніе началъ, которыхъ они стали поклонниками и распространителями, и уваженіе къ римско-католическимъ художникамъ и къ стариннымъ формамъ искусства было такъ велико, что въ 1814 году одиннадцать германскихъ художниковъ отреклись отъ протестантской вѣры и перешли въ католическую. Этотъ любопытный фактъ въ исторіи искусствъ можетъ, между прочимъ, служить доказательствомъ ихъ несамостоятельности. Недостатокъ творчества и самостоятельности всегда былъ и остался до сихъ поръ отличительною чертою германскихъ художниковъ. Раболѣпное подражаніе великимъ мастерамъ простиралось не только на произведенія искусствъ, но даже на образъ жизни. Конечно, въ этомъ подражаніи они показали не столько таланта, сколько усердія, и усвоили почти всѣ механическіе пріемы и особенности, характеризующіе древнихъ мастеровъ. Въ драпировкѣ они подражали Фіецоле, въ выборѣ положеній -- Перуджино, въ рисункѣ -- Рафаэлю; но самостоятельнаго въ нихъ не было ничего. Такое безусловное подражаніе безъ всякой критической оцѣнки, весьма естественно, вело и къ подражанію недостаткамъ, которымъ подвергались ихъ образцы. Это рабское подражаніе, конечно, не дало и не могло дать хорошихъ результатовъ. Не имѣя зародыша творческаго таланта, человѣкъ но можетъ усвоить себѣ по произволу тотъ или-другой геній, даже если и постигнетъ его совершенно. Кромѣ недостатка самостоятельности есть еще другая причина, но которой германскіе художники не могутъ занять мѣсто въ ряду мастеровъ истинно оригинальныхъ. Это -- ничѣмъ неоправдываемая теорія. Германскіе художники думаютъ, что въ сюжетахъ высшей сферы должна преобладать господствующая мысль, и что достоинство содержанія не зависитъ отъ достоинства формы и подробностей. Между тѣмъ главная задача искусства не содержаніе, а выполненіе, не мысль, но ея осуществленіе. Съ другой стороны, разительную противоположность этому составляетъ та тщательная отдѣлка подробностей, та мелочность, которая составляетъ отличительную принадлежность нѣмцевъ какъ къ дѣйствительной жизни, такъ въ наукѣ и искусствѣ.
Отличительныя качества германской живописной школы -- это безжизненность и сухость колорита, отсутствіе воздуха и полутѣней, жосткость, изъисканность, натянутость и часто неправильность въ рисункѣ. Въ произведеніяхъ этой школы нѣтъ того пламеннаго движенія мысли, которое смѣло передавало бы полотну все задуманное живописцемъ. Не поддаваясь безпокойнымъ внушеніямъ мысли, германскіе художники не выходятъ изъ проложенной разъ навсегда колеи. Открытія въ искусствѣ и новость взгляда, составляющія принадлежность натуръ, одаренныхъ талантомъ творчества, суть качества, которыхъ не водится за германскими живописцами. Они большею частію все дѣлаютъ сухо, вяло, расчитываютъ по строго составленному плану, надъ которымъ нѣсколько безсонныхъ ночей надумывается бѣдный труженикъ, и отъ котораго отступить считаетъ уже преступленіемъ. Вообще, всякая мысль, требующая осязательнаго выраженія или приложенія къ дѣйствительности, не дается германцамъ. Но возьмите эту мысль безъ приложенія, какъ она есть, или передайте его фантазію какъ можно менѣе осязательнымъ, неуловимымъ образомъ, творчество германца явится во всемъ могуществѣ. Вотъ причина, почему музыка, менѣе всего стѣсненная для ея выраженія и вовсе нетребующая осязательныхъ формъ сдѣлала у германцевъ такіе огромные успѣхи. Однакожь, въ числѣ нынѣшнихъ художниковъ Германіи есть нѣсколько людей самостоятельныхъ и съ большимъ талантомъ, которые смѣются надъ предразсудками и бездарностью своихъ соотечественниковъ. Изъ числа такихъ укажемъ на Риделя, нѣкоторыя картины котораго есть даже въ Петербургѣ.