РАЗСКАЗЪ
Живая картинка, которую мы хотимъ сейчасъ, прямо, въ интересѣ нашей маленькой повѣсти, поставить передъ благосклоннымъ читателемъ,-- право, премиленькая картинка. Мы потому начинаемъ прямо съ выставки ея, что имѣемъ въ виду сразу познакомить читателя съ дѣйствующими лицами въ нашей исторійкѣ, а также и ради той цѣли, чтобы доставить ему, читателю, побольше удовольствія и поменьше скуки, ибо ему гораздо пріятнѣе самолично узнать изъ непринужденныхъ разговоровъ явившихся передъ нимъ особъ и то, и другое, чѣмъ знакомиться съ сутью дѣла изъ простаго описанія, которое могъ-бы сдѣлать самъ разсказщикъ.
И такъ, позвольте:-- утро, и довольно еще раннее, но мы входимъ вмѣстѣ съ вами въ комнату, не въ особенно большую, правда, но тѣмъ не менѣе въ комнату прилично и просто меблированную. Вотъ тутъ, у окна, около стѣнки изъ плюща и высокой смоковницы, чирикаетъ канарейка: а вонъ тамъ, на диванѣ, въ уголку, отдыхаетъ кошка на подушкѣ, такъ какъ она, по всей вѣроятности, очень утомилась за ночь, слишкомъ долго бодрствовала; теперь она лежитъ и только сонливо щурится. Надъ диваномъ виситъ зеркало, справа и слѣва отъ него -- по портрету, которые написаны не особенно искусною рукою. Портретъ, висящій слѣва, изображаетъ господина съ добродушной физіономіей, украшенной замѣчательнымъ хохломъ; господинъ -- въ бѣломъ галстухѣ, въ красномъ бархатномъ жилетѣ (на жилетѣ золотая цѣпочка) и въ черномъ фракѣ; черезчуръ высокій воротникъ фрака былъ, кажется, нарочно такъ выкроенъ для того, чтобы подпирать уши господина. На другомъ холстѣ вы видите даму съ довольно серіознымъ лицомъ, однако глаза ея свѣтятся и кидаютъ боковые взгляды на господина въ вышеописанномъ костюмѣ; губы ея сжаты, но, кажется, что дама хочетъ открыть ротъ и проговорить какую-то пріятную фразу. Прическа у этой дамы высокая, сама она въ платьѣ фіолетоваго цвѣта, съ очень пышными рукавами. На груди у ней, въ видахъ украшенія, виситъ на тяжелой золотой цѣпочкѣ медальонъ съ силуэтомъ господина, портретъ котораго мы уже видѣли.
Оба эти портрета были въ тяжелыхъ золотыхъ рамахъ; нарисованы они -- масляными красками на прочномъ холстѣ, и, казалось, что само доброе старое время выглядывало изъ этихъ золотыхъ рамъ,-- то доброе время, когда художникъ, работая не торопясь, покойно, съ самоуслажденіемъ, могъ кое-что заработать, когда машина не все еще захватила въ свои желѣзныя руки, какъ это мы видимъ теперь, въ переживаемое нами время; нынче, отсчитавъ равнодушно извѣстное число секундъ, намъ преподносятъ такую же точно работу, которая виситъ здѣсь, въ этой комнатѣ, подъ зеркаломъ, т. е. фотографическій портретикъ. Портретикъ этотъ изображаетъ молодую дѣвушку съ длинными локонами, продолговатымъ личикомъ и довольно длиннымъ носомъ; однако, она -- свѣженькая, миловидная, словомъ такая, какою бываютъ обыкновенно особы женскаго пола лѣтъ шестнадцати-семнадцати.
Остановились мы передъ этими тремя портретами единственно по той причинѣ, чтобы нагляднѣе показать читателю, что мы имѣемъ тутъ дѣло съ фамиліей Штраммеръ, состоящей изъ отца, матери и дочери.
Мы смотрѣли на эти портреты, какъ на произведеніе искуства, какъ на копіи съ оригиналовъ; самые-же оригиналы, именно -- женскіе, въ данную минуту находятся на лицо въ описанной нами комнатѣ. Что же касается третьяго оригинала, господина Штраммера, то онъ успѣлъ уже промѣнять жалкую земную жизнь на иное, лучшее бытіе тамъ... за гробомъ... И вотъ, глядитъ онъ теперь оттуда, какъ житель болѣе счастливаго міра,-- глядитъ на жену свою и дочь, смотритъ, какъ онѣ попиваютъ попрежнему свой утренній кофеёкъ.
Да, пьютъ онѣ кофеёкъ также, какъ и прежде пили -- картина почти та-же, что была и во время оно: вотъ г-жа Штраммеръ сидитъ посрединѣ дивана (она и прежде за кофе сиживала на этомъ мѣстѣ), слѣва, около нея, швейная ея корзинка, справа -- кошка. Фрейлейнъ Фанни Штраммеръ помѣщается на стулѣ противъ матери -- она и прежде помѣщалась на стулѣ противъ матери....
Конечно, обѣ эти женщины не совсѣмъ были похожи теперь на свои портреты: такъ напр., не говоря уже о томъ, что на г-жѣ Штраммеръ было другое платье, а не фіолетовое, что на шеѣ у нея не висѣлъ уже болѣе медальонъ съ силуэтомъ ея милаго покойника, сама г-жа Штраммеръ изрядно таки постарѣла -- лицо погрубѣло, стало жесткимъ, черты рѣзче обозначались; если она иногда и теперь дѣлала такой "ротикъ", какой изображенъ художникомъ на портретѣ, то дѣлала это (судя по выраженію ея сѣрыхъ глазъ) вовсе не для того, чтобы раскрыть губки и проговорить какую нибудь пріятную фразу, сладкое словечко... Нѣтъ, въ настоящее время такое сжиманіе губъ было предвѣстникомъ какихъ-нибудь изліяній мрачнаго свойства, а въ такихъ изліяніяхъ эта дама была весьма искусна, не смотря на то, что не могла пожаловаться на прожитую жизнь: много красныхъ дней выпало ей на долю.
Фрейлейнъ Фанни тоже не была уже тѣмъ веселенькимъ созданьемъ въ локончикахъ, какимъ она представляется на фотографическомъ снимкѣ, что виситъ надъ диваномъ. Промежутокъ времени въ одиннадцать -- двѣнадцать лѣтъ значительно таки повліялъ на нее, такъ что не только лицо Фанни, но и вся она являлась теперь чѣмъ-то отцвѣтшимъ, какъ-бы поблекшимъ растеньицемъ: та черточка, которая проходила подъ ея нѣсколько-длиннымъ носикомъ и въ былое время придавала всей физіономіи насмѣшливый и задорный видъ,-- теперь рѣдко-рѣдко имѣла такой характеръ, напротивъ, что-то презрительное, горькое, сказывалось нынче въ этой черточкѣ подъ носомъ у фрейлейнъ Штраммеръ. И то сказать, ей уже не однажды приходилось сердиться на судьбу за обманутыя надежды, причемъ она претерпѣвала обманы безъ всякой вины съ своей стороны; по крайней мѣрѣ таково было убѣжденіе фрейлейнъ Фанни, чѣмъ она и утѣшалась, потому что каждый разъ, какъ представлялся случай -- она обнаруживала сердце готовое любить, а приданое ея могло служить надежною основою взаимной супружеской любви. Но, говоря по правдѣ, она унаслѣдовала отъ своей матери многія такія качества, которыя вовсе не могли быть порукою за семейное счастье, и вотъ по этой-то причинѣ не разъ розовыя цѣпи -- начинавшія было связывать два существа -- вдругъ разрывались и спадали съ рукъ.
Но вотъ теперь, кажется, крѣпкая цѣпь затянулась какъ слѣдуетъ, и звѣнья ея были настолько крѣпки, что могли, не разрываясь, вынести фрейлейнъ Фанни Штраммеръ вонъ изъ лабиринта безотрадной жизни зрѣлой дѣвы и прямо поставить ее среди цвѣтущей лужайки супружества. Въ этой новой цѣпи запутался нѣкій красивый молодой человѣкъ, которому не было еще и тридцати лѣтъ. Онъ обладалъ большимъ, открытымъ лбомъ, добрыми, ясными, умными глазами, бѣлокурыми вьющимися волосами, да кромѣ всего этого -- веселымъ, симпатичнымъ лицомъ. Природа одарила его пріятнымъ, звучнымъ голосомъ, а пріятный, звучный голосъ, говорятъ, имѣетъ особенно сильное вліяніе на дѣвическое сердце.