-- Ты тоже велъ противъ меня лукавую игру?
-- Я тутъ менѣе всего виноватъ; скорѣе всему причиной странное стеченіе обстоятельствъ, а обрушились они на меня по твоей милости... Но мнѣ-бы хотѣлось не передавать тебѣ подробностей той бесѣды, избавить тебя отъ этого.
-- Оно и лучше! воскликнулъ баронъ запальчиво.-- Да для меня это вовсе и не важно, но... будь такъ добръ, освободи меня отъ страшнаго сомнѣнія....
-- Могу-ли я это сдѣлать такъ, чтобы не огорчать тебя -- не знаю; потому что долженъ откровенно сознаться, сказать тебѣ, что фрейлейнъ Камилла, отдавая мнѣ вотъ это письмо къ тебѣ (докторъ вынулъ письмо изъ кармана), прижалась къ моей груди, и заливаясь слезами... увѣряла меня... въ своей любви....
Сильно поблѣднѣлъ баронъ Венкгеймъ и задрожала его рука, когда онъ бралъ письмо, но не для того чтобы сейчасъ-же прочесть его; письмо онъ положилъ подлѣ себя, на столъ, и, нѣсколько разстроенный, сказалъ:
-- Да, къ сожалѣнію, я знаю, что ты настолько прямъ и честенъ, что мнѣ не приходится сомнѣваться въ этомъ.... Я вѣрю тебѣ, а также увѣренъ и въ томъ, что ты не былъ-бы въ состояніи играть теперь со мной, лукавить.... А потому позволь мнѣ успокоиться, остаться одному и прочесть это письмо.
Такъ какъ баронъ при этихъ словахъ нѣсколько холодно поклонился доктору, то и доктору ничего не осталось больше, какъ отвѣтить ему тѣмъ-же и выйти изъ комнаты.
Спустя два дня, докторъ Дюрингъ получилъ письмо отъ своего друга.
Вотъ что писалъ ему баронъ:
.... "Мнѣ было тяжело или, пожалуй, трудно, оправиться, придти въ себя, и это случилось только послѣ того, какъ Камилла, со слезами, подтвердила мнѣ правдивость твоихъ словъ, въ чемъ я впрочемъ и не сомнѣвался. Послѣ перваго еще твоего визита къ ней, она призналась мнѣ въ томъ, какое глубокое впечатлѣніе произвела на нее твоя личность.