Часть первая.
I.
Театральная карета.
Стариною отзывается, любезный и благосклонный читатель, начинать разсказъ замѣчаніями о погодѣ; но что жь дѣлать? трудно безъ этого обойдтись. Сами скажите, хороша ли будетъ картина, если обстановка фигуръ, ее составляющихъ, не указываетъ, къ какому времени она относится? Вамъ бываетъ чрезвычайно-удобно продолжать чтеніе, когда вы съ первыхъ же строкъ узнаете, сіяло ли солнце полнымъ блескомъ, или завывалъ вѣтеръ, или тяжелыми каплями стучалъ въ окна дождь. Впрочемъ, ни одно изъ этихъ трехъ обстоятельствъ не прилагается къ настоящему случаю. Наша простая и чрезвычайно-справедливая исторія начинается зимою, въ то время года, когда природа считается умершею, когда ею всякій пренебрегаетъ, когда стараются замѣнить солнце люстрами и вознаградить недостатокъ натуральныхъ и живыхъ цвѣтовъ и удовольствій искусственными.
Но, благосклонный читатель, несовсѣмъ-справедливо презрѣніе къ зимней природѣ. Бываютъ зимою дни, оригинальной прелести которыхъ я не промѣняю на самое цвѣтущее весеннее утро, на самый роскошный лѣтній вечеръ; это -- дни, когда густой туманъ, покрывшій землю послѣ легкой оттепели, замерзнетъ прозрачнымъ слоемъ льда, облекающаго, но не скрывающаго землю, непохожаго на тотъ скучный однообразный снѣжный саванъ, подъ которымъ одинаково хоронятся луга и болота, долины и озера, сады и нивы. Да, чудно-прекрасенъ этотъ внезапно-разостлавшійся покровъ свѣтлаго льда, изъ-подъ котораго проглядываетъ все въ своемъ разнообразіи, только какъ-бы одѣтое бѣлымъ газомъ; вотъ на лугу ростетъ бѣлая мурава; каждый кустъ покрытъ брильянтами; вѣтви дерева какъ-бы каплютъ кристаллами сахара. А воздухъ такъ свѣжъ и чистъ! и когда всходишь на холмъ, твое дыханье разносится голубоватымъ облачкомъ. А сходя но долинѣ на дорогу, ведущую къ твоему жилищу, всматривайся, внимательнѣе всматривайся въ каждый кустъ, въ каждый камешекъ, потому-что тотъ чудный день все облекъ дивнымъ волшебствомъ, повсюду создалъ микроскопическіе міры. Вчера грустно висѣли поблекшіе листки этой травки, ныньче превратилась она въ брильянтовую діадему, достойную украшать чело самой гордой красавицы, и подъ солнечнымъ лучомъ сверкаетъ она милліонами искръ. Вчера на этомъ голомъ клочкѣ уныло торчали только пять-шесть вялыхъ стебельковъ травы, а ныньче построилась на немъ великолѣпная столица, окруженная волшебными садами, только взгляни пристальнѣе, и ты будешь восхищенъ ея красотою. Вотъ улицы, площади съ густыми аллеями, вотъ цѣлые парки -- ахъ, несносный воробей! онъ разрушаетъ обольщеніе, вспорхнувъ въ дивный городъ и покрывъ своими крыльями цѣлую площадь! Но нѣтъ, и онъ волшебное существо, потому-что, клюнувъ носикомъ въ мостовую города, онъ зажегъ ослѣпительный фейерверкъ радужныхъ искръ. Но идемъ далѣе.
Даже не вникая въ мелкія подробности, мы видимъ вещи удивительныя. Посмотрите: облака снова-упадающаго на землю тумана то образуютъ ряды колоссальныхъ зданій, на которыхъ переливаются всѣ оттѣнки краснаго, зеленаго, желтаго, синяго цвѣтовъ, то исчезаютъ эти громадныя стѣны въ волнахъ необозримаго озера, того очарованнаго озера, о которомъ слышали мы въ сказкахъ, какъ оно поглотило городъ съ его жителями. Да, мы слышимъ отдаленный шумъ и гулъ этого живущаго подъ волнами населенія, ну да, мы слышимъ его, вотъ и колоколъ городской бьетъ четыре часа.
Четыре часа! въ декабрѣ это значитъ, что уже близка ночь. Слишкомъ-долго мы замечтались; поспѣшимъ домой, пока не смерклось. Туманъ отступаетъ передъ нами и снова свивается непроницаемою пеленою за нами. Вотъ изъ волнъ его появились городскія колокольни; вотъ мы ужь достигли предмѣстья; вотъ завѣса тумана разорвана вечернимъ вѣтеркомъ и исчезающія полосы его несутся на югъ; вотъ и солнце позолотило зданія и землю послѣднимъ фіолетово-розовымъ лучомъ.
Конецъ длинной улицы, по которой мы идемъ, выходитъ въ поле, и видно намъ, какъ ласково прощается съ землею солнце, какими нѣжными, тихими красками одѣвается, засыпая, ландшафтъ. Высокіе домы, идущіе по восточной сторонѣ улицы, гораздо-холоднѣе, грубѣе принимаютъ прощальный привѣтъ: темныя, рѣзко-очерченныя тѣни противолежащихъ домовъ поднялись уже до ихъ верхнихъ этажей; только карнизы и кровли еще ярко освѣщены. Медленно ползутъ вверхъ тѣни ночи, наконецъ окутанъ ими весь домъ и закрываются его утомленные глаза. Газовый фонарь, одиноко-стоящій у заставы, говоритъ намъ, что солнце совершенно скрылось за горы, потому-что сбѣжалъ, покраснѣвъ заревомъ пожара, лучъ солнца съ стекла, еще за секунду яркимъ свѣтомъ блестѣвшаго намъ въ глаза.
Часа въ четыре вечера, и даже нѣсколько-позже, улицы большаго города бываютъ зимою довольно-оживлены. Каждый торопится кончить свои дѣла засвѣтло; купцы возвращаются изъ лавокъ, отворяются двери школъ и выпускаютъ на вольный свѣтъ цѣлые легіоны маленькихъ шалуновъ, которые шумно бѣгутъ по троттуарамъ, задирая прохожихъ. Къ пяти часамъ все затихаетъ; утреннія дѣла у всѣхъ кончены; дѣлать вечерніе выѣзды еще рано. Только фонарщикъ, съ своимъ фитилемъ на длинной палкѣ, торопливо пробѣгаетъ по улицѣ, и рѣдкіе прохожіе иногда останавливаются, чтобъ посмотрѣть, какъ онъ зажигаетъ фонарь. Одинъ за другимъ, освѣщаются магазины, и вдвое-заманчивѣе, нежели днемъ, блещутъ изъ ихъ оконъ матеріи.
Около этого времени, благосклонный читатель, разъѣзжаетъ по городу старая карета, запряженная двумя клячами, съ сѣдымъ и сердитымъ кучеромъ въ синемъ кафтанѣ на козлахъ. Нынѣшній день, принимая бразды, онъ спросилъ взбиравшагося на запятки лакея, также въ синей ливреѣ: "Что, всѣхъ забирать?" и получилъ въ отвѣтъ: "Всѣхъ".