Между-тѣмъ водевиль окончился, занавѣсъ упалъ и публика отчасти разошлась по корридорамъ и буфетамъ, отчасти занялась разговорами. Въ партерѣ горячо толковали объ ожидаемомъ балетѣ и впередъ жестоко осуждали и музыку, и танцы и декораціи его
На сценѣ было еще болѣе жизни, нежели въ ложахъ и креслахъ: поспѣшно устанавливались декораціи, представлявшія огромную залу съ бѣлыми и золочеными колоннами, великолѣпно-освѣщенную; кордебалетныя феи кружились по сценѣ, особенно у занавѣса, въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ сдѣланы въ немъ отверстія, чтобъ смотрѣть на публику. У каждой изъ этихъ прорѣхъ стояло по полудюжинѣ дѣвушекъ, нетерпѣливо-дожидавшихся своей очереди, чтобъ взглянуть и передать условный знакъ.
Вамъ, читатель, быть-можетъ, кажется, что когда опущенъ занавѣсъ, то этимъ и кончается сценическая драма. И дѣйствительно, вы ничего не замѣтите черезъ это, повидимому, неподвижное полотно, если вамъ не открыты закулисныя тайны. Знайте же, что въ занавѣсѣ каждаго порядочнаго театра сдѣланы въ мѣстахъ, покрытыхъ черною краскою, двѣ прорѣхи, черезъ которыя постоянно ведется разговоръ то съ однимъ, то съ другимъ изъ элегантныхъ зрителей. Каждый изъ нихъ подстерегаетъ условные знаки, относящіеся именно къ нему. Новое лицо, становясь у отверстія, объявляетъ о своемъ появленіи тѣмъ, что слегка шевелитъ занавѣсъ; это значитъ: "смотрите, я здѣсь". Потомъ въ отверстіе высовывается конецъ пальца, въ перчаткѣ или безъ перчатки, движется направо, налѣво, вверхъ, внизъ -- все это различные сигналы; палецъ исчезаетъ и является вновь, кружится и вертится, и разсказываетъ привычнымъ глазамъ цѣлую исторію. Если молчитъ отверстіе въ занавѣсѣ, говоритъ самый занавѣсъ: вотъ, въ извѣстномъ мѣстѣ, дотронулся до него палецъ, чертитъ различныя фигуры: каждая изъ нихъ имѣетъ свой смыслъ, понятный только одному, избранному, который жадно смотритъ на таинственный и молчаливый для всѣхъ другихъ пейзажъ или фронтонъ огромнаго полотна. И если вы, читатель, научились подмѣчать эту нѣмую игру, антракты часто бываютъ для васъ интереснѣе самаго спектакля.
Но вотъ кончилась длинная увертюра, занавѣсъ поднялся, публика апплодируетъ богатымъ декораціямъ и дѣйствіе начинается блестящимъ баломъ. Весело, увлекательно гремитъ музыка; быстро носится по сценѣ толпа танцующихъ. Зрители ослѣплены радужными переливами матерій, развѣвающимися шарфами, блескомъ золота, серебра и брильянтовъ. Только когда смѣнились декораціи и явился садъ, освѣщенный луною, отдохнули глаза зрителей; кор-де-балетъ исчезъ вмѣстѣ съ бальнымъ заломъ: бѣдняжкамъ нужно дать покой послѣ утомительнаго танца. На сценѣ только онъ и она -- это ихъ первая встрѣча, первое объясненіе въ любви.
Между-тѣмъ за кулисами, танцовщицы кор-де-балета въ изнеможеніи падаютъ на стулья и диваны, тяжело переводятъ духъ и отираютъ потъ, струями текущій съ висковъ и лба. Всѣ утомлены страшно, и хотѣли бы отдохнуть, но нельзя: надобно оправить прическу, башмаки и спенсеры.
-- Нѣтъ, капельмейстеръ нынѣ рѣшительно сошелъ съ ума, сказала Тереза, прежде всѣхъ успѣвшая перевести духъ:-- возможно ли играть въ такомъ быстромъ темпе? Я измучилась, а до этого трудно, кажется, меня довести. Бѣдняжка! продолжала она, обращаясь къ танцовщицѣ съ слабой грудью, которая сидѣла въ совершенномъ изнеможеніи, то блѣднѣя, какъ полотно, то вспыхивая отъ прилива крови:-- хорошо еще, что я успѣла тебя поддержать. Но ужь наговорю же я любезностей этому капельмейстеру, лишь бы пришелъ онъ сюда! Лучше ли тебѣ? спросила она, снова обращаясь къ утомленной танцовщицѣ.
Та наклонила голову и, собравшись съ силами, проговорила:
-- Да, теперь лучше; но тогда со мною сдѣлалось очень, очень-дурно; еслибъ ты меня не поддержала, я упала бы у суфлёрской ложи. Благодарю тебя, Тереза.
-- Стоитъ ли благодарности? Но ты, кажется, туго зашнурована; я распущу корсетъ.
-- Нельзя, тихо отвѣчала ослабѣвшая танцовщица:-- такъ сдѣланъ спенсеръ; хорошо было бы мнѣ сказаться больною, но я боюсь, что меня уволятъ изъ труппы, а тогда чѣмъ будетъ мнѣ жить?