-- То-есть, ничего не угадали.
-- Остается спросить объ одномъ: чьи это два портрета, которые мнѣ видно въ ваше окно?
-- Одинъ -- мой. Батюшка срисовалъ меня, когда мнѣ было только восемь лѣтъ. Я какъ теперь помню, чего мнѣ стоило выносить сеансы. Я то вертѣлась, то зѣвала, и однажды чуть-было не уснула. Батюшка терялъ терпѣніе; наконецъ сказалъ мнѣ: послушай, Зина, если ты не станешь сидѣть смирно, я не позволю тебѣ срисовать мой портретъ, когда выучишься рисовать. Послѣ этой угрозы, я сидѣла какъ слѣдуетъ, отъ-чего и вышла на портретѣ серьёзной.
-- Батюшка любилъ васъ?
-- Очень! я была его фаворитка. Онъ самъ училъ меня. Если я что-нибудь знаю, такъ этимъ ему обязана. Возвращаясь домой съ рисовальныхъ уроковъ, онъ тотчасъ садился со мной за книгу. Даже и тогда, какъ его здоровье разстроилось, онъ продолжалъ со мной заниматься. Часто наши занятія прерывались долгимъ, сухимъ его кашлемъ. Я просила его перестать, но онъ дома былъ такъ же добросовѣстенъ, какъ и на службѣ, и чѣмъ прилежнѣе училась дочь его, тѣмъ онъ самъ становился усерднѣе. Вскорѣ случилось съ нимъ несчастіе. Новый начальникъ велѣлъ ему подать въ отставку, и онъ подалъ, не дослуживъ полгода до половинной пенсіи. Это убило послѣднее его здоровье: онъ умеръ...
У Зенаиды навернулись слезы. Я поспѣшилъ перемѣнить разговоръ.
-- А другой портретъ?
-- Другой -- моей сестры, которая замужемъ.
-- Хороша ли собой ваша сестрица?
-- Да, она лучше меня.