Однакожь? теперь еще не весна, а крещенскіе морозы: надобно поудержать свой восторгъ. Въ окнахъ двойныя рамы, въ саду иней на деревьяхъ и глубокій снѣгъ по дорожкамъ. Гулять не гдѣ, хотя для мечтаній есть приличное мѣсто: вотъ, вольтеровскія кресла, поставленныя у письменнаго стола, противъ того окна, о которомъ я сейчасъ говорилъ. Садитесь и летите мыслью за тридевять земель въ тридесятое царство. Я часто помогаю своему воображенію искусственнымъ образомъ: тушу свѣчу и остаюсь въ темнотѣ... то-есть, не совсѣмъ въ темнотѣ, потому-что свѣтъ изъ сосѣдняго окна освѣщаетъ стѣну моей комнаты и блѣдной полосой ложится на полъ. Я радуюсь, что свѣтъ не ярокъ. Сосѣднее окно рѣдко отходитъ отъ намерзшаго на него льда: оно тускло пропускаетъ лучи свѣчки, которая всегда окружена туманнымъ кругомъ. Видно, тамъ живутъ не богатые люди.
Особенно люблю я оставаться въ полутемнотѣ, когда получаю письма отъ нея, моего степеннаго и печальнаго друга. Одно изъ нихъ и теперь передо мною. Я прочелъ его нѣсколько разъ, чтобъ сравнить ея чувства съ моимъ къ ней внутреннимъ отношеніемъ. Боже мой, сколько печальнаго въ каждой строкѣ! Какія жалобы на незаслуженную судьбу, на томленіе надежды, которая болѣе-и-болѣе теряется изъ вида, на усталость ожиданія, на суровое одиночество въ кругу родныхъ, въ глуши деревни! Воля ваша, древняя судьба сохранила и въ наше время свое прежнее владычество, обрекая нѣкоторыхъ людей отъ самаго рожденія жить подъ тяжестью непонятнаго наказанія. По-крайней-мѣрѣ, не могу себѣ представить ее иначе, какъ въ горѣ. На ней всегда почти черное платье. Для дополненія траура, я прикололъ бы къ ея темнымъ волосамъ кипарисную вѣтку. Когда она, въ мгновенномъ припадкѣ непривычной веселости, захочетъ улыбнуться, я думаю сказать ей: остановись, мой другъ! Улыбка на лицѣ твоемъ -- цвѣтокъ, случайно брошенный на могилу, лучъ, ненарокомъ упавшій въ темницу. Я мысленно ставилъ ее рядомъ со мною, какъ жену мою -- и тутъ упрямое воображеніе создавало изъ нея жертву, а не предметъ наслажденія: на яву и во снѣ, мнѣ грезились бѣдныя комнаты, мужъ истомленный работою, судорожное дыханіе больнаго ребенка... Мнѣ кажется, она не станетъ ласкать и дѣтей... Нѣтъ, она не будетъ счастлива... я хотѣлъ сказать: мы не будемъ счастливы.
Странное, непонятное дѣло! Когда письмо ея увѣдомляетъ меня о печальномъ ходѣ ея деревенской жизни, жизни безъ раздѣла, скучной своимъ однообразіемъ, однообразной своею тяжестью; когда я вижу, какъ сильна ея искренняя ко мнѣ преданность, какъ неизмѣнна вѣрность ея давнишнихъ, однажды навсегда завязанныхъ отношеній; когда я знаю, кто одинъ можетъ помочь ей, наградивъ достойно ея страдальческую привязанность -- отъ-чего, скажите, въ моемъ сердцѣ нѣтъ другаго чувства, кромѣ состраданія? Отъ-чего на любовь отвѣчаю не любовью, а благодарностью? Ни упреки благоразумія за это невольное отчужденіе отъ преданнаго намъ человѣка, ни явное негодованіе людей, посвященныхъ въ наши отношенія -- ничто не могло пробудить во мнѣ страстнаго влеченія. Дружба оставалась дружбою. Иногда мнѣ казалось, что тихій свѣтъ ея разгарается въ яркій блескъ инаго чувства, но кажущійся блескъ погасалъ мгновенно, какъ вотъ сію минуту погасъ въ сосѣднемъ домѣ огонь, на который я люблю по-временамъ смотрѣть... Ахъ, видно природа знаетъ, что нужно человѣку! Она умнѣе нашего благоразумія. Она не терпитъ обмана и насилія. Вѣчный сѣятель разнообразныхъ благъ, допуская несоразмѣрность чувствъ между двумя сердцами, она строго караетъ малѣйшее себѣ противодѣйствіе.
Послушаніе природѣ -- вотъ гдѣ мудрость человѣка. Но я не былъ мудръ въ то время, когда завелъ переписку съ моимъ печальнымъ другомъ. Я былъ только благоразуменъ. И я разсчелъ своимъ благоразуміемъ, какъ неприлично оставаться холоднымъ зрителемъ страданій любящаго насъ сердца, какъ поступлю я прилично, если воспользуюсь удобнымъ случаемъ промѣнять одиночество на жизнь вдвоемъ, какъ иногда полезно довольствоваться мирнымъ положеніемъ души, находя въ привычкѣ замѣну счастья... однимъ словомъ, многія причины обязывали меня кончить дѣло, которое могло имѣть одинъ только конецъ -- и я выговорилъ, въ письмѣ къ ней, это обязательство.
II.
Снова геній жизни вѣетъ!
Возвратилася весна!
Жуковскій.
Но я встрѣтилъ обновленную природу безъ радостнаго привѣта. Особенное чувство, какъ ожиданіе чего-то неизбѣжнаго, стѣсняло грудь мою. Передо мной лежали новыя заботы -- новыя оковы жизни. Мысль о будущемъ примѣшивалась къ моимъ дѣламъ и удовольствіямъ, отнимая у трудолюбія свободу располагать трудомъ, у наслажденій -- способность предаваться имъ вполнѣ, до забвенія всего прочаго. Я былъ обязанъ парализировать себя во многомъ и больше всего беречь спокойствіе сердца, оковать бездѣйствіемъ ту стихію существованія, которая противоположна всякому обязательству... Внутреннее чувство, по-преимуществу своенравное въ своемъ развитіи, не знаетъ, что съ нимъ будетъ въ наступающую минуту, не только по истеченіи года. У него нѣтъ правильнаго маршрута... Не осуждайте его: въ этихъ столько же прихотливыхъ, сколько и разнообразныхъ путяхъ, въ этомъ возвратѣ къ прошлому или отреченіи отъ прошлаго, въ быстрой силѣ неожиданныхъ порывовъ или въ добровольной остановкѣ на одномъ предметѣ, и заключается истинная красота чувства, какъ въ разнообразіи цвѣтовъ, зелени и благоуханій заключается изящество растительнаго царства.
Я рѣже сталъ выходить изъ дома, но тѣмъ усерднѣе началъ заниматься обработкой сада. Въ цвѣтникѣ явились новыя дѣти Флоры; къ прежнимъ деревьямъ присоединилось нѣсколько экземпляровъ бѣлой сирени. Мнѣ весело, что не я одинъ пользуюсь запахомъ цвѣтовъ и видомъ зелени: это удовольствіе раздѣляютъ со мной мои сосѣди... Но кто жь они такіе? Я до-сихъ-поръ не только не знаю ихъ фамиліи, но даже не видалъ ни одного лица. Дай раздвину акаціи и посмотрю въ щель забора... Никого и ничего! ни собаки, ни курицы! Передъ домомъ пустое мѣсто, на которомъ можно бы развести садъ не меньше моего. Но видно хозяинъ не охотникъ до природы и бережетъ пустырь для пристроекъ. Въ окнѣ уже нѣтъ двойныхъ рамъ, но бѣлая занавѣска всегда почти опущена. Впрочемъ, Богъ съ ними!