Однажды, воротясь домой отъ моего пріятеля, я отправился въ садъ и сѣлъ на скамейкѣ противъ цвѣтника. Въ рукѣ у меня было ея письмо, только-что полученное -- одно изъ тѣхъ писемъ, которыя такъ долго и съ такимъ неопредѣленнымъ чувствомъ читаю, не умѣя рѣшить, какого рода наша связь и на какомъ основаніи моя судьба соединена съ ея судьбою. Я сталъ вникать въ мое настоящее положеніе и мысленно сравнивать его съ положеніемъ предстоящимъ. Какіе недостатки въ первомъ? спросилъ я самого-себя? Нѣтъ ли обмана во второмъ? Я разумѣю подъ обманомъ не мое или ея коварство, чуждое намъ обоимъ, по обманъ сердца, которое взяло на себя обязанность разсуждать, или обманъ головы, которая хочетъ чувствовать. Разумъ и чувство -- два разные предмета. Сосудъ, наполненный горячею кровью, не то же, что сосудъ, наполненный мозгомъ. Человѣкъ способенъ самообольщаться, принимая движеніе мысли за біеніе пульса, и наоборотъ: тогда онъ близкое называетъ отдаленнымъ, въ отдаленномъ видитъ близкое, и хочетъ дать сердцу то, что навсегда утрачено сердцемъ. Не нахожусь ли и я въ подобномъ обманѣ, забывъ, что вымышленное обаяніе часто налагаетъ на человѣка существенное бремя?..
Здѣсь длинная цѣпь моихъ разсужденій была прервана женскимъ голосомъ. Я поднялъ глаза: окно было растворено. Дѣвушка лѣтъ семнадцати (вѣроятно, моя сосѣдка), держась за половинки раствореннаго окна и немного наклонившись внизъ, разговаривала съ другою, которая, должно думать, была у ней въ гостяхъ и остановилась подъ окномъ, чтобъ сказать еще нѣсколько словъ съ своей пріятельницей.
-- Когда жь ты еще пріидешь, Саша? Ты меня вовсе забыла.
-- Прійду, Зиночка, прійду непремѣнно. Я люблю тебя попрежнему и не думала забывать.
-- Пожалуйста! Мнѣ такъ скучно!
-- О чемъ скучать? Авось, Богъ милостивъ. Прощай.
Я не сводилъ глазъ съ окна, которое затворялось медленно, очень-медленно. Если это не игра воображенія -- мнѣ показалось, что сосѣдка моя, затворяя окно, какъ-бы всматривалась въ меня... Но нѣтъ, это мнѣ такъ показалось: можетъ-быть, окно не притворяется свободно, или она хотѣла проводить взорами свою гостью. Что жь касается до меня, то я не успѣлъ коротко познакомиться съ ея физіономіей: я разглядѣлъ только, что она блондинка, что у ней миловидное лицо, что на этомъ еще очень-юномъ лицѣ замѣтна какая-то печаль,-- можетъ-быть, естественное слѣдствіе бѣдности и заботъ, съ нею неразлучныхъ. Вскорѣ потомъ занавѣска опустилась, засвѣтился огонь, и все опять стало по-прежнему тихо на дворѣ и въ домѣ...
Уже давно смерклось, а я и не думалъ оставить своего мѣста. Мнѣ хотѣлось дождаться лупы, когда она взойдетъ надъ моимъ садомъ. Но луна не являлась въ обычное время. Облака заволокли небо. Теплый вѣтеръ грозилъ дождемъ. Надобно было поневолѣ идти въ комнату. Я бы то и сдѣлалъ, еслибъ на концѣ переулка не послышались голоса, сначала тихіе, потомъ крупные. Вскорѣ голоса начали пѣть, и чѣмъ ближе къ моему дому, тѣмъ громче. Я различилъ пьяную компанію, которая загулялась или только сбиралась гулять. Вотъ привелъ Богъ полуночниковъ, подумалъ я: чего добраго! они, пожалуй, не дадутъ спать добрымъ людямъ и... моей сосѣдкѣ. Въ-самомъ-дѣлѣ, вмѣсто того, чтобъ убираться домой по-добру-по-здорову, гуляки какъ нарочно остановились у воротъ сосѣдняго дома.
-- Здѣсь, проревѣлъ одинъ изъ нихъ хриплымъ басомъ:-- я знаю, онѣ жили здѣсь, въ этомъ мезонинѣ: Груша, Дуняша, Ариша.
-- Здѣсь такъ здѣсь, отвѣчали другіе:-- пойдемте. И кулаковъ десять застучали что есть мочи въ ворота.