Такой минутѣ.
Арбенинъ подражалъ здѣсь Байрону, но у Байрона, въ означенной піесѣ, нѣтъ такого стиха. Лермонтовъ внесъ его въ свою поэму изъ Манфреда, который такъ описываетъ свои душевныя муки:
"Видѣть чело свое, изрытое морщинами, которыя проведены не годами, а минутами, часами пытокъ, равнявшимися вѣками.
Тирада, выписанная въ первой нашей статьѣ изъ Измаила, когда онъ, стѣснивъ дыханье, обративъ лицо къ небу, лежалъ на землѣ подобно ему нѣмой и мрачной ("Видали ль вы, какъ хищные и злые..."), есть подражаніе одному мѣсту въ, когда онъ, въ бѣгствѣ своемъ остановилъ на мгновеніе коня и потомъ снова продолжалъ путь:
Но этотъ краткій промежутокъ развилъ передъ нимъ годы воспоминаній и взгромоздилъ въ его душѣ цѣлую жизнь страданій -- вѣкъ преступленій. Въ подобное мгновеніе всѣ муки прошлаго терзаютъ сердце какъ добычу любви, ненависти и страха. Что долженъ чувствовать тотъ, кого обременяютъ вдругъ всѣ душевныя пытки? Промежутокъ, въ который размышлялъ онъ о своей судьбѣ,-- кто исчислитъ его ужасающую продолжительность? Едва замѣтный въ книгѣ времени, онъ былъ для его мысли -- вѣчность! ибо мысль безконечна, какъ пространство безпредѣльно, мысль, которую объемлетъ сознаніе и въ которой сокращаются страданія безъ имени, безъ надежды, безъ границъ.
Спасеніемъ отъ такого невыносимо-тяжелаго состоянія могло бы служить забвеніе, но его не дано ни Измаилу, ни Печорину, ни Демону. Манфредъ, на вопросъ вызванныхъ имъ геніевъ: чего ты хочешь? отвѣчаетъ: "забвенія, забвенія того что во мнѣ, забвенія себя самого!" Если Арбенинъ, какъ странный человѣкъ, "самъ не знаетъ, чего хочетъ", то и Манфредъ не знаетъ, "ни чего онъ требуетъ, ни чего онъ ищетъ". Не зная, какъ объяснить характеръ Арбенина (въ драмѣ Маскарадъ), Казаринъ объясняетъ его природой: "дуракъ, говоритъ онъ, кто думаетъ, что можно побѣдить природу". Манфредъ даетъ такое же объясненіе аббату: "я не могъ переломить моей природы".
Въ числѣ особенностей Печорина наиболѣе замѣчательною была та, что "глаза его не смѣялись, когда онъ смѣялся" Это свойство раздѣляетъ онъ съ Ларой: "улыбка его не шла дальше губъ; никто не видалъ смѣха въ его взглядѣ." Какъ сердце Измаила уподобляется темной поверхности моря, покрытой ледяною корою до первой бури, такъ и сердце Азо (въ Паризинѣ) есть плотный ледъ, покрывающій волну только на ея поверхности, между тѣмъ какъ въ глубинѣ течетъ и будетъ течь не застывшая вода. Когда Орша кинулъ злобный взглядъ на свою дочь, заставъ у ней Арсенія, тогда
Мучительный, ужасный крикъ
Раздался, пролетѣлъ и стихъ;
И тотъ, кто крикъ сей услыхалъ,