Сонетъ поэмы Бояринъ Орша, по отношеніямъ между главными дѣйствующими лицами, подходить и къ Абидосской Невѣстѣ и къ Паризинѣ. Арсеній, котораго Орша взялъ къ себѣ ребенкомъ и отдалъ подъ строгій надзоръ иноковъ, и къ которому онъ обращается съ такими жестокими словами:
......найденышъ безъ креста,
Презрѣнный рабъ и сирота,
представляетъ Селима, сына Абдаллы, отравленнаго роднымъ его братомъ Гіафиромъ. Гіафиръ также клеймитъ Селима позорными названіями: "сынъ рабы, сынъ жены невѣрной". Любовь Зюлейки къ Селиму, раздражившая отца ея Гіафира, то же что любовь дочери Орши къ Арсенію, возбудившая ужасное мщеніе отца. Прибавимъ, что Арсеній -- атаманъ разбойничьей шайки, какъ Селимъ предводитель пиратовъ.
Но отношенія Орши къ Арсенію находятъ болѣе близкій образецъ въ Паризинѣ. Какъ Арсеній похожъ характеромъ на Оршу, при всемъ различіи лѣтъ и отсутствіи родственныхъ связей; такъ Гуго, побочный сынъ Азо, похожъ на своего отца: "Вотъ плодъ твоей незаконной любви", говоритъ судимый сынъ отцу обвинителю: -- "она наказала тебя, даровавъ тебѣ сына, совершенно на тебя похожаго! Подобно твоей, моя душа не терпитъ никакого ига!" Гуго свелъ преступную связь съ Паризиной, женою своего отца; Арсеній влюбленъ въ дочь Орши. Надъ обоими производится судъ. Паризина не вынесла казни, которой была свидѣтельницей, равно какъ и дочь Орши не вынесла угрюмаго взгляда отца.
Мцыри, какъ мы уже видѣли, двойникъ Арсенія и по характеру и по нѣкоторымъ обстоятельствамъ жизни. Сходство обнаруживается кромѣ того многими мѣстами разказа, выражаемаго иногда одинаковыми стихами. Но самое содержаніе и тонъ разказа заставляютъ видѣть въ Мцыри подражаніе Мазепѣ и еще болѣе Шильйоскому Узнику. Въ первой поэмѣ представлены ощущенія, испытанныя Мазепою въ то время, какъ дикій конь мчалъ сгопо степи и въ лѣсу; во второй поэмѣ ощущенія, испытанныя узникомъ въ долголѣтнее его заключеніе. Такъ и Мцыри есть повѣсть впечатлѣній, которыя пережила душа юнаго послушника внѣ монастырскихъ стѣнъ, на волѣ и просторѣ. Самая форма разказа -- одни мужскіе стихи (которые Лермонтовъ разнообразитъ иногда вставкою немногихъ женскихъ) -- одинакова въ въ Узникѣ и Мцыри.
Желая показать, на сколько подражаніе имѣло мѣсто въ созданіи главнаго лица, замѣтимъ, что нельзя думать, будто каждый характеръ, выведенный Лермонтовымъ, есть снимокъ съ одного какого-нибудь характера въ твореніяхъ Байрона. Процессъ подражанія совершался иначе. Поэтъ нашъ или соединялъ въ одинъ образъ черты, принадлежащія разнымъ личностямъ, или свойствами, какъ составными элементами одной и той же личности, надѣлялъ разныхъ героевъ. При такомъ способѣ дѣйствія образъ могъ бы выйдти не органическимъ и слѣдовательно не поэтическимъ; но какъ между героями Лермонтова нѣтъ существеннаго различія, такъ и герои Байрона существенно сходны между собою: всѣ они, говоритъ Вальтеръ Скоттъ, Чайльдъ-Гарольды. Сужденіе это относится и къ Лермонтову: всѣ его созданія -- Печорины. Единый типъ, у обоихъ поэтовъ, сохраняетъ свои неприкосновенность при всемъ различіи возрастовъ, общественнаго положенія, времени и мѣста. Различія эти не что иное, катъ Формы, въ которыя воплотился одинъ и тотъ же идеалъ.
Измаилъ-Бей и Арбенинъ (въ Маскарадѣ) легко распознаете! въ Манередѣ и Ларѣ. Чело Манфреда покрыто морщинами и волосы побѣлѣли, но не отъ времени: онъ едва достигъ зрѣлаго возраста, и аббатъ удивляется въ немъ сочетанію юности тѣла съ отжившимъ сердцемъ: короче, это -- старикъ для чувствъ и наслажденья, безъ сѣдины между волосъ", какъ сказано въ Измаилѣ. Безсмѣнная мысль -- такое же мученіе Манфреда, какъ и нашихъ двухъ героевъ: а мое усыпленіе (говоритъ онъ) не сонъ, а продолженіе непрерывной моей мысли." Таинственный голосъ поетъ ему: "въ нѣдрахъ самаго глубокаго сна твой духъ будетъ бодрствовать: есть тѣни, которымъ не исчезнуть! есть мысли которыхъ не прогнать!" Страданія Манфреда безсмертнаго свойства: другіе не вынесли бы того и въ сновидѣніи, что онъ выноситъ наяву. Въ сердцѣ его нѣтъ ни надежды, ни желанія, ни остатка любви, къ чему бы то ни было. Потребность жизни давно и навсегда имъ утрачена: когда геніи предлагаютъ ему власть могущество, долгіе дни, онъ отвѣчаетъ: что мнѣ въ долгихъ дняхъ? Мои и такъ тянутся слишкомъ долго. Не знаю, говорилъ онъ въ другомъ мѣстѣ, какою властію осужденъ я на существованіе, если только существовать значитъ носить въ себѣ безплодное сердце, быть могилою собственной души.
Измаилъ, мужъ судьбы, на ряду съ Печоринымъ и Арбенинымъ, съ тяжелымъ чувствомъ признается Зарѣ, что все его любящее увлечено за нимъ невольно, что его дыханіе губитъ радость, что ему не дано власти щадить. Такова же исповѣдь и Манфреда, существа роковаго: "Удары мои падали на тѣхъ, кто любилъ меня, кого любилъ я наиболѣе; мои объятія были роковыя." И не только объятія, но и страданія были роковыя, ему самому и другимъ. Но развѣ одни, его любящіе и любимые имъ, испытываютъ тяжесть этого гибельнаго могущества? Нѣтъ: "я подобенъ пустынному вѣтру, котораго дыханіе палитъ и пожираетъ, который живетъ только въ пустынѣ, дуетъ только на безплодныхъ пескахъ, гуляетъ на дикихъ волнахъ его; никого не ищетъ онъ, если его никто не ищетъ, но его прикосновеніе смертельно всему, что съ нимъ ни встрѣтится.
Лара тоже въ силѣ, если не въ цвѣтѣ возраста, хотя утомленіе и время провели на челѣ его морщины -- печать потухшихъ страстей, честолюбія, славы, любви, волновавшихъ нѣкогда его сердце. Въ груди его, равно какъ въ груди героевъ Лермонтова, бываетъ возвратъ глубокихъ и необъяснимыхъ чувствъ, которыми на мгновеніе освѣщается мрачный его образъ. Онъ гордъ, но не гордостію пылкихъ лѣтъ: холодный видъ, презрѣніе къ хвалѣ и сарказмъ, поражающій сердце язвительными стрѣлами -- вотъ что замѣчаютъ въ Ларѣ, и однакожь юность его была не такова. (Но развѣ таковы были сначала Арбенинъ, Печоринъ и Радинъ, несмотря на свою молодость?) Въ юности Лара кипѣлъ дѣятельностію и жизнію, жадный къ удовольствіямъ, не презирающій битвъ; женщины, поле сраженія, океанъ, все, что обѣщало наслажденія или опасности, испытано имъ поочередно; онъ искалъ награды не въ однообразной и холодной средѣ, а въ избыткѣ радости или скорби: только въ напряженности волненія находилъ онъ пріютъ отъ своей мысли. Буря его сердца съ презрѣніемъ улыбалась легкому столкновенію стихій; доводя все до излишка, невольникъ всѣхъ крайностей, какъ онъ воспрянулъ отъ чудовищнаго сна? Увы, онъ молчитъ объ этомъ, но онъ проснулся для того единственно, чтобы проклинать увядшее сердце, которое не хотѣло сокрушиться въ конецъ.