Таково свойство всѣхъ людей подобнаго рода, которые, какъ сказано въ Измаилѣ, "хотятъ превзойдти ближнихъ въ добрѣ и злѣ", не по гордости только, но и по стремленію къ крайностямъ. Фея называетъ Манфреда "человѣкомъ крайностей въ добрѣ и злѣ"Вспомните Арбенина и Печорина: послѣднему за его крайніе переходы изъ одной противоположности въ другую удивлялся Максимъ Максимычъ, и видѣлъ въ этомъ признакъ крайне страннаго человѣка. Этою чертой онъ снова примыкаетъ къ Ларѣ, который иногда превосходилъ веселостію самый веселый кругъ; но при дальнѣйшемъ наблюденіи оказывалось, что улыбка его, мало-помалу исчезая, обращалась въ сарказмъ. Ни ему, ни другимъ его братьямъ по духу, мрачнымъ и печальнымъ фигурамъ, смѣхъ вообще не приличенъ. Малѣйшую сердечную слабость Лара подавлялъ, какъ недостойную своей могучей и гордой природы. Онъ какъ бы обрекъ себя добровольному наказанію за то, что въ былое время сердечныя привязанности возмущали его покой: то былъ мужъ постоянно бодрствующей скорби, осужденный ненавидѣть, потому что много любилъ. Поставивъ, вмѣсто "любви и ненависти", "вѣрованіе и невѣріе", мы получимъ извѣстные уже намъ стихи изъ Орши;
Добру давно не вѣрилъ онъ,
Не вѣрилъ только потому,
Что вѣрилъ нѣкогда всему,
или такіе же стихи изъ поэмы Измаилъ:
Боялся вѣрить только потому,
Что вѣрилъ нѣкогда всему.
Герои Байрона и Лермонтова не слѣдуютъ въ жизни проложенными путями: гордая душа ихъ (беремъ въ примѣръ Лару) не въ силахъ низойдти до обыкновенныхъ размѣровъ эгоизма; они умѣютъ иногда жертвовать своими интересами въ пользу другихъ, но не изъ сожалѣнія или чувства долга, а по какой-то исключительной превратности ума, который побуждаетъ ихъ дѣлать именно то, чего другой не захотѣлъ бы сдѣлать на ихъ мѣстѣ. Вслѣдствіе этого они или возвышаются надъ людьми, или нисходятъ на низшія ступени. Такъ имъ нравится рѣзкое отличіе отъ всего, ихъ окружающаго. Другой примѣръ -- Манфредъ, раскрывающій такимъ образомъ особенность своего характера: "Съ самой юности разсудокъ мой уклонялся отъ обычнаго пути людей; я смотрѣлъ на землю не ихъ, а иными глазами. Ихъ честолюбіе не было моимъ честолюбіемъ; цѣль ихъ существованія не была моею цѣлью; моя радости, печали, страсти, духъ, все изъ меня дѣлало имъ чуждаго."
Въ этомъ желаніи вознестись надъ породою обыкновенныхъ смертныхъ, конечно, участвуетъ наиболѣе духъ высокомѣрія. Гордость -- общее достояніе Манфреда, Гяура, Гуго, Альпа, Люцифера, Прометея. Непреклонные и независимые, они не умѣютъ ни вздыхать, ни жаловаться; они способны только получать желаемое, или умирать. Какое бы огорченіе ни лежало на душѣ ихъ, душа не унижается предъ толпою. Прометеи новаго міра, они страшатся только одного, чтобы небо не узнало ихъ страданій, чтобы самое эхо не подслушало ихъ болѣзненныхъ стоновъ.
А между тѣмъ страданія такъ ужасны, что самые камни могли бы вопіять о нихъ. Нѣтъ пытокъ, равныхъ казни, на которую душа ихъ осуждена собственнымъ своимъ судомъ. Ихъ адъ внутри ихъ самихъ, что и говоритъ Мафередъ аббату. Онъ уподобляетъ себя древесному стволу, пораженному на проклятомъ корнѣ, годномъ только на то, чтобы давать чувствовать чувство разрушенія. Сильнѣйшіе муки ничто въ сравненіи съ душевною пустынею Гяура, съ отчаяніемъ и скукою ничѣмъ не занятаго сердца. Тоска Селима тяжелѣе самаго безумія; это червь вѣчно бодрствующій, никогда ни умирающій; это мысль, омрачающая сіяніе солнца: она страшится тѣни, бѣжитъ свѣта, вращается вокругъ бьющагося сердца и неумолимо терзаетъ его. Азо не зналъ ни слезы, ни улыбки; на величественномъ челѣ его горячая соха скорби преждевременно провела морщины, эти раны измученной души; ему остались безсонныя ночи, тяжкіе дни, сердце мертвое къ осужденію и похвалѣ, сердце, убѣгающее себя самого, неспособное ни къ смиренію, ни къ забвенію, и преданное въ жертву мыслямъ, въ добычу самымъ напряженнымъ волненіемъ. Покой -- завѣтный эдемъ ихъ, врата котораго не растворяются предъ ними. Онъ больше чѣмъ эдемъ. Я не хочу блаженства избранныхъ, восклицаетъ Манередъ: мнѣ нуженъ покой, а не рай. Такъ и Лермонтовъ искалъ "свободы и покоя", хотя тревожная натура не мирится даже и съ предметомъ своего пламеннаго желанія, утверждая, что ей не надобно "покоя, мира и забвенія".