Послѣднюю несостоятельность зла Манередъ видитъ въ томъ, что онъ отказался отъ оправданія своихъ поступковъ передъ самимъ собою. Но если не оправдывать, то надобно по крайней мѣрѣ объяснить такіе характеры, каковы Манередъ и Лара. О первомъ изъ нихъ аббатъ отзывается слѣдующимъ образомъ: "этотъ человѣкъ могъ бы быть благороднымъ созданіемъ. У него есть сила, которая могла бы произвести прекрасное цѣлое при разумномъ сочетаніи элементовъ. Въ настоящемъ же своемъ составѣ, эти элементы -- ужасный хаосъ, смутная смѣсь тѣни и свѣта, духа и праха, страстей и чистыхъ мыслей, преданныхъ необузданной борьбѣ, иногда недѣятельныхъ, иногда разрушительныхъ." Лара, какъ Печоринъ и Арбенинъ, слагалъ отвѣтственность на природу и судьбу: "сохраняя гордость и отказываясь обвинять самого себя, онъ приписывавъ свои проступки тѣлесной ободочкѣ, которую природа даровала въ пищу червямъ и въ темницу душѣ; наконецъ онъ уже не различавъ добра отъ зда, и дѣйствія води принимавъ за творенія судьбы."
Въ предыдущей статьѣ было замѣчено, что на всѣхъ "роковыхъ" лицахъ, представленныхъ Лермонтовымъ, лежитъ печать демонизма. То же видимъ и въ герояхъ Байрона. Таковъ, напримѣръ, Гяуръ: "если когда-нибудь духъ тьмы принималъ на себя человѣческій образъ, то вѣрно принимавъ онъ образъ Гяура, который не принадлежитъ ни землѣ, ни небу." Демонъ Лермонтова -- этотъ "нини б ангелъ-небожитель, ужасный духъ ада -- "не тотъ же ли Гяуръ? На челѣ его печать проклятія -- Каинова печать, начертанная такими буквами, которыхъ не стираетъ время. Существа, въ родѣ Гяура, занимаютъ какъ бы серединное мѣсто между духами свѣта и духами тьмы: это -- Каины, любящіе бесѣдовать съ Люциферомъ. А самъ Люциферъ (въ поэмѣ Байрона: Каинъ ) красотою своею напоминаетъ красоту Арсенія, "которой блескъ печальный свой мысль неизмѣнная дала." Половину его безсмертія составляетъ горесть. Вѣчность и могущество не принесли ему счастія. На вопросъ Каина: "счастливы ли вы?" онъ отвѣчаетъ: "нѣтъ".
Нѣкоторыя черты Конрада взяты для портрета Печорина: онъ крѣпкаго тѣлосложенія, хотя и не владѣетъ геркулесовскою силою; ростъ его обыкновенный, въ немъ есть нѣчто благородное отличающее его отъ толпы; наружность его высказываетъ приличіе и осторожность, которая какъ бы избѣгаетъ взоровъ и внушаетъ почтеніе и страхъ; взглядъ надменный, не допускающій фамильярности и вмѣстѣ съ тѣмъ не преступающій обычной вѣжливости. Этими-то средствами пріобрѣлъ онъ повиновеніе своей шайки. Хотѣлось ли ему нравиться,-- онъ умѣлъ съ такимъ искусствомъ владѣть собою, что его мягкость изгоняла страхъ изъ сердца тѣхъ, кто внималъ ему; никакая любезность другихъ не могла равняться прелести его рѣчей, и нѣжные звуки его голоса, какъ бы отъ души идущіе, производили неотразимое обаяніе. Что Радинъ говоритъ княгинѣ Вѣрѣ (драма: Два Брата), а Печоринъ княжнѣ Мери, оба оправдывая свой характеръ и поступки, то частію находимъ въ изображеніи свойствъ Конрада: природа не назначила ему повелѣвать отверженцами общества, быть ужаснѣйшимъ орудіемъ преступленія; душа его претерпѣла великія перемѣны, прежде чѣмъ онъ вступилъ въ открытую войну съ людьми и сдѣлался вѣроломнымъ передъ небомъ. Свѣтъ обманулъ его; непреклонный и гордый, онъ не могъ склоняться передъ другими и побѣждать самого себя; даже добродѣтели его содѣйствовали разочарованію и обману: онъ проклялъ ихъ, какъ причину своихъ бѣдствій, вмѣсто того, чтобы обвинять вѣроломныхъ измѣнниковъ. Если ненависть блистала въ зловѣщемъ взорѣ Конрада, надобно было сказать "прости" надеждѣ и жалости. Такъ и Арбенинъ, оскорбленный, не знаетъ ни прощенія, ни жалости: цѣль и законъ его въ то время -- единственно мщеніе. Аристократизмъ наружности, равно какъ и происхожденія, цѣнится и Байрономъ и Лермонтовымъ: въ Конрадѣ есть нѣчто отличное отъ толпы; видъ Мансреда обнаруживаетъ знатность рода; у Печорина была маленькая "аристократическая" ручка, и черные усы его и брови, при свѣтломъ цвѣтѣ его волосъ, служили знакомъ хорошей породы.
Тревога и волненіе врожденны всѣмъ исчисленнымъ нами лицамъ. Они невольные скитальцы: природа и судьба вручаетъ имъ странническій посохъ. То чувство, которое выражено Лермонтовымъ въ Парусѣ и которое объясняется инстинктивнымъ влеченіемъ къ безпокойству, живетъ въ сердцѣ Чайльдъ-Гарольда: "я морская трава, брошенная съ вершины скалы на пѣнистыя волны океана, плывущая повсюду, куда увлекаетъ ее теченіе воды, повсюду, куда несетъ ее дыханіе бури..." "Для дѣятельныхъ душъ покой есть адъ... и это-то было причиною моей гибели. Есть душевный огонь, который не остается въ тѣсныхъ предѣлахъ своихъ, но порывается постоянно переступить черту умѣренности; воспламененный, онъ не потухаетъ болѣе; ему нужна отважная судьба; онъ утомляется покоемъ; онъ подъ властію внутренней лихорадки, роковой для всѣхъ, кого она пожираетъ..." "Самые смѣлые морскіе плавателя направляютъ свой парусъ къ гостепріимной пристани; но есть пловцы, заблудившіеся на волнахъ вѣчности: корабль ихъ плыветъ все далѣе и далѣе, нигдѣ не бросая якоря." Другими словами, но то же самое говоритъ Печоринъ въ заключеніи повѣсти Княжна Мери. Мы выписали ихъ въ предыдущей статьѣ.
Такимъ образомъ всѣ черты характера, нами представленнаго: разочарованіе, апатія, скука, преждевременное знаніе, перевѣсъ духа надъ тѣломъ, неумирающая мысль, какъ главная причина мучительныхъ, убійственныхъ страданій, непреклонная гордость, роковая сила судьбы и природы, несмиряемое волненіе жизни, демонизмъ... являются въ различныхъ по имени, во тождественныхъ по значенію герояхъ Байрона: Ларѣ, Конрадѣ, Альпѣ, Азо, Гуго, Гяурѣ, Селимѣ, Манфредѣ, Каинѣ и Люциферѣ. Отсюда перешли они въ созданія Лермонтова -- Оршу, Арсенія, Мцыри, Арбенина, Хаджи-Абрека, Измаила-Бея, Печорина, Демона, тоже неодинаковыя именемъ, но одинаковыя сущностью. Какъ первые могутъ быть названы видоизмѣненіями Чайльдъ-Гарольда, такъ и вторые суть въ большей или меньшей степени Печорины. И какъ самъ Байронъ отразился въ лицѣ Чайльдъ-Гарольда, что, между прочимъ, можно заключить и по лирическимъ его піесамъ, такъ и лицо Печорина есть отраженіе Лермонтова, какъ позволено утверждать на основаніи лирическихъ же стихотвореній нашего поэта.
Поэтому вопросъ о значеніи поэзіи Лермонтова обращается въ вопросъ о значеніи поэзіи Байрона или Байроновской. Названіе это, характеризуя извѣстное поэтическое направленіе, господствовавшее въ первыя десятилѣтія нашего вѣка, заимствовано отъ имени лица, въ твореніяхъ котораго выразилась съ наибольшею полнотою и силою сущность направленія. Не Байронъ началъ его, но онъ -- главный его представитель.
Если, по выраженію Гервинуса, каждое новое время заводитъ новыя пѣсни, то, конечно, такимъ, по преимуществу, новымъ временемъ былъ конецъ XVIII и начало XIX вѣка. Имъ завершился прежній порядокъ вещей.
Значеніе этой реформы, начатой еще прежде XVIII вѣка, но совершенной XVIII вѣкомъ, заключается въ устраненіи того, что препятствовало естественному и полному развитію человѣческой личности. Изъ области мысли и чувства изгнаны были всѣ побужденія, которыя не подлежали сознательному анализу. Разумъ явился главнымъ судіею общественныхъ и частныхъ дѣлъ. Все, ему противорѣчащее, отвергалось какъ заблужденіе, преслѣдовалось какъ неправда; все, согласное съ его законами, принималось какъ истина, цѣнилось какъ право. Сущность просвѣщенія, умственнаго направленія эпохи, долженствовала выразиться такою формулой: существуетъ и обязываетъ лишь то, что сознается и предписывается разумомъ.
Такъ какъ личность задерживалась въ своемъ развитіи средневѣковыми авторитетами, то, для ея освобожденія, восьмнадцатый вѣкъ вооружился началомъ противоположнымъ, отверженіемъ авторитетовъ. Самый принципъ авторитета былъ потрясенъ въ своемъ основаніи. Вражда къ тому, передъ чѣмъ дотолѣ благоговѣли, равно простерлась и на предметы, оказавшіеся дѣйствительно несостоятельными, и на предметы, удержавшіе при себѣ истинное содержаніе. Духъ времени дѣйствовалъ только разрушительно, извергая, вмѣстѣ съ гнилыми элементами, и элементы истинные, здоровые и крѣпкіе.
Борьба средневѣковыхъ началъ съ руководительнымъ началомъ XVIII то вѣка, борьба авторитета и разума, преданія и сознанія, проникла всюду. Съ одной стороны явились усилія защитить неприкосновенность стараго, съ другой -- стремительный напоръ уничтожить его. Между ними нашлось мѣсто и для третьей партіи, какъ переходнаго члена отъ стараго къ новому, безсильнаго впрочемъ для примиренія враждующихъ.