Другіе, при неполномъ разувѣреніи, вкусили еще болѣе горькій плодъ -- чувство мертвеннаго равнодушія, апатіи. Они предоставили судьбѣ вести дѣло, куда ей угодно и какъ она умѣетъ.
Эта апатія имѣла своимъ источникомъ сколько сознаніе невозможности что-нибудь сдѣлать, столько же и неспособность ха дѣлу. Усиленное развитіе ума, постоянное стремленіе къ анализу и критикѣ сообщили мыслящей силѣ человѣка чрезмѣрный перевѣсъ надъ его силою дѣятельною, волею. Свѣжесть и энергія жизни понижались соразмѣрно возвышенію умственной пытливости. Человѣкъ сталъ нерѣшителенъ, раздумчивъ, остороженъ, боязливъ. На значительную сумму колебаній и сомнѣній приходилось мало твердаго желанія, еще меньше рѣшительнаго дѣйствія.
Отъ преждевременнаго знанія жизни и неспособности къ жизни дѣятельной произошла скука, эпидемическая болѣзнь переходнаго времени.
Не вѣря началамъ старой жизни, но и не вполнѣ увѣренный въ началахъ новыхъ, человѣкъ началъ соединять тѣ и другія искусственно: онъ совершалъ богослуженіе безъ живой вѣры, благоговѣлъ наружно къ авторитетамъ безъ истиннаго къ нимъ почтенія, запасался правилами условной нравственности, будучи безнравственнымъ; короче, внесъ въ жизнь презрѣнное лицемѣріе. Форма замѣнила для него сущность; обманомъ думалъ онъ спасти себя, прикрыть внутренній разладъ внѣшними приличіями.
Внутреннее состояніе новаго человѣка не могло не обратить на себя вниманія людей мыслящихъ. Они выражали его различными формулами, имѣющими одно и то же значеніе. Сталь, разсматривая Вертера (въ сочиненіи своемъ De l'Allemagne), говорить, что Гёте представилъ картину не однихъ только мученій любви, во и "болѣзней воображенія въ нашемъ вѣкѣ" (les maladies de l'imagination dans notre siècle). Мысли тѣснятся въ умѣ, не становясь предметомъ воли. Возникаете странное противорѣчіе между жизнію внѣшнею, болѣе однообразною, чѣмъ жизнь древнихъ, и бытіемъ внутреннимъ, бытіемъ духа, гораздо болѣе разнообразнымъ и тревожнымъ. Съ одной стороны видишь усиленное развитіе чувствъ и познавательной способности, съ другой -- печальное теченіе жизни, на которое осужденъ человѣкъ окружающимъ нестроеніемъ. Лѣность сердца, паденіе води, пребывающія рядомъ съ напряженною, непрерывною работой мысли -- вотъ корень нравственнаго зла переходной эпохи. Гизо выразить его такими словами: "У современнаго человѣка желанія безграничны, а воля слаба" (aujourd'hui l'homme désire immensément, mais il veut faiblement). Такъ какъ болѣзнь обнаруживается на всѣхъ путяхъ общественнаго и частнаго быта, то она сказалась и на пути дѣятельной жизни христіянина отсутствіемъ дѣятельности: поэтому проповѣдное слово имѣло право, съ своей точки зрѣнія и въ своей сферѣ, обличать душевную холодность и умственную алчность, разслабленіе сердца и быстроту мысли, себялюбивую изнѣженность и напряженную мечтательность, какъ мы видимъ то въ лучшихъ произведеніяхъ духовнаго ораторства {См. отзывъ И. В. Кирѣевскаго о сочиненіяхъ Иннокентія, въ No 1 Москвитянина 1845 года.}.
Слова Сталь сказаны въ то время, когда болѣзнь была еще въ началѣ своего нашествія, сказаны по поводу, явившагося въ 1773 году, за пятнадцать лѣтъ до государственнаго переворота во Франціи и открывшаго собою рядъ сочиненій, которыя имѣютъ дѣло уже съ болѣзнію сильно развитою, принявшею широкіе размѣры. Но первообразъ того внутренняго состоянія, которое раскрыто въ Вертер ѣ, восходитъ гораздо прежде. Онъ поэтически представленъ Шекспиромъ въ Гамлетѣ. Гамлетъ -- прообразованіе слабовольныхъ натуръ, которыми такъ богато девятнадцатое столѣтіе, и которыя такъ блистательно стояли на очереди его повѣствовательной литературы. Въ немъ разыгрывается борьба между желаніемъ, стремящимся ко многому и не опредѣленному, и долгомъ, требующимъ единаго и опредѣленнаго. Въ одномъ и томъ же лицѣ соединены идеальная безграничность, какъ свидѣтельство нашей свободы, и реальная ограниченность, какъ свидѣтельство необходимости. Желая, Гамлетъ обязанъ совершить одно, и потому именно, что желанія его такъ велики, онъ становится неспособнымъ къ совершенію долга, особенно если для совершенія потребенъ героизмъ. Человѣкъ книжный, мечтательный, женственный, онъ сознаетъ, что броня, на него возложенное, не по силанъ его природы, что эта природа ослаблена еще дѣйствіемъ напряженной мысли, приведшей его къ сомнѣнію, къ вопросамъ "быть или не быть", въ которыхъ напрасно истощается энергія. Не то же ли происходитъ и съ людьми девятнадцатаго столѣтія? Поэтому Гете называетъ желаніе "божествомъ нашего времени" { Ueber das Tragische und die, von Robert Zimmermann.}.
Поэтическое представленіе того внутренняго состоянія, о которомъ мы говорили выше, долженствовало явиться впервые тамъ, гдѣ произошелъ переворотъ, сокрушившій средневѣковыя основы общества. Рене Шатобріана, написанный въ самомъ началѣ текущаго столѣтія, открываетъ собою рядъ произведеніи, въ которыхъ дѣйствуетъ одинъ и тотъ же типъ съ несущественными измѣненіями. Это законный наслѣдникъ XVIII и печальный первенецъ XIX вѣка. Самъ авторъ понималъ очень хорошо вліяніе, произведенное его разказомъ, почему въ Замогильныхъ Запискахъ называетъ себя предшественникомъ Байрона, указывая черты, общія у Рене съ Манфредомъ, Ларой и другими созданіями англійскаго поэта. Ему льстило замѣчаніе Беранже, что Чайльдъ-Гарольдъ представляетъ родственное сходство съ Рене, соединяющимъ старость мысли съ юностью души. Въ Рене раскрыты болѣзнь и страданія цѣлой эпохи. Это -- исповѣдь человѣка, который не дѣйствуетъ, а чувствуетъ, мечтаетъ и мыслитъ. Скорбныя рѣчи его справедливо уподобляютъ тѣмъ огненнымъ словамъ, которыя невидимая рука чертила на стѣнахъ Валтасаровой пиршественной залы: они ясно выражаютъ разложеніе прежняго общества и муки рожденія общества новаго.
Содержаніе Рене очень просто. Можно сказать даже, что въ немъ почти нѣтъ никакого содержанія, если разумѣть полъ послѣднимъ замысловатую интригу. Юноша, наскучивъ жизнію и свѣтомъ, снѣдаемый тайною грустію, бѣжитъ въ Америку и поселяется между дикими. Но перемѣна мѣста не исцѣляетъ душевныхъ страданій, если душа остается неизмѣнною. Бѣдный скиталецъ такъ же мало находитъ покоя въ тишинѣ дѣвственныхъ лѣсовъ, какъ мало находилъ его въ шумѣ европейскаго общества. Онъ разказываетъ свою исторію Шактасу и миссіонеру. При самомъ началѣ разказа открывается, что за червь грызетъ сердце Рене; видишь душевное безпокойство, происходящее отъ того, что душа отчаялась найдти въ самой себѣ искомое удовлетвореніе.
Приступая къ разказу, не могу защититься отъ движенія стыда. Спокойствіе сердецъ вашихъ, почтенные старцы, и тишина окрестной природы заставляютъ меня краснѣть при мысли о волненіяхъ и тревогѣ души моей.
Какъ вы будете жалѣть меня! Какъ презрѣнно покажется вамъ мое вѣчное безпокойство! Вы, испытавшіе всѣ горести жизни, что подумаете вы о молодомъ человѣкѣ, лишенномъ добродѣтели и силы, который въ самомъ себѣ находитъ свое мученіе, и который можетъ сѣтовать только на бѣдствія, имъ самымъ творимыя?