Хотя въ Рене изображенъ вообще человѣкъ, стоящій на рубежѣ двухъ міровъ, сокрушеннаго и долженствующаго возникнуть на развалинахъ, но въ его образѣ есть много субъективнаго, принадлежащаго жизни и душевнымъ свойствамъ автора. Онъ относится къ Шатобріану такъ же, какъ Чайльдъ-Гарольдъ къ Байрону. Шатобріанъ обращался и къ прошлому и къ будущему: обращеніе впрочемъ совершенно искреннее, а не двуличное. Во время переходовъ своихъ отъ стремленій впередъ къ стремленіямъ возвратнымъ, и наоборотъ, онъ хотѣлъ какъ бы воскресить минувшее: прошлое было для него родиной, и чтобы сравненіемъ объяснить нашу мысль, можемъ уподобить его печальному изгнаннику изъ отечества, который возвращается въ него хотя бы для того только, чтобы умереть на родномъ пепелищѣ. Крайности сходятся. Чѣмъ началась, тѣмъ и кончилась литературная дѣятельность Шатобріана. Въ Замогильныхъ Запискахъ многія мѣста совпадаютъ съ выходками Рене. Беремъ одно изъ нихъ:
En considérant l'être entier, en pesant le bien et le mal, on serait tenté de désirer tout accident qui porte à l'oubli, comme un moyen d'échapper à soi même, un ivrogne joyeux est une créature heureuse... Le bonheur est de s'ignorer et d'arriver à la mort sans avoir senti la vie... Je n'assiste pas à un baptême ou à un mariage sans sourire amèrement ou sans éprouver un serrement de coeur. Après le malheur de naître, je n'en connais pas de plus grand que celui de donner le jour à un homme { Ibid.-- Geschichte des 49--ten Jahrhunderts, v. Gervinus. Erster Band, стр. 366--375.}.
Ближайшій къ Гамлету типъ начертанъ Сенанкуромъ, поклонникомъ Ж.-Ж. Руссо, подобно ему мечтавшимъ о преобразованіи общества. ЕгоОберманъ (1804 г.) -- истый Гамлетъ XIX вѣка. Болѣзнь изнеможенія, меланхолія безсилія являются здѣсь въ полной очевидности. Личность автора отражается въ книгѣ не біографически, а психологически, меланхолическимъ и страдательнымъ состояніемъ, безцѣльными усиліями, скукой. Жоржъ-Сандъ, въ предисловіи къ новому изданію, тонко показала различіе между главнѣйшими родами нравственныхъ страданій, олицетворенными въ Бартерѣ, Рене и Оберманѣ. Въ Вертерѣ, говоритъ она, видимъ страсть, задержанную въ своемъ развитіи: человѣкъ борется съ предметами. Рене представляетъ характеръ, одаренный высокими способностями, безъ воли привести ихъ въ дѣйствіе. Оберманъ -- образъ человѣка, ясно сознающаго недостаточность своихъ способностей, хотя и стремящагося къ возвышенному и дѣятельному.
Противоположныя черты Рене и Обермана объясняются взаимно. Рене -- натура геніальная, лишенная силы воли; Оберманъ -- нравственное возвышеніе, чуждое геніальности. Первый говоритъ: "я могъ бы сдѣлать, еслибы могъ желать"; второй, напротивъ, говоритъ: "къ чему желать? я не могу исполнить желаемаго". Оберманъ -- это безсиліе мечтательности, желаніе, остающееся неразвитымъ, въ зародышѣ; это мужественная грудь съ слабыми руками, душа аскета, въ которой гнѣздится червь сомнѣнія, признакъ ея слабости, а не силы; это постоянно печальная жалоба на себя самого, на свою неизлѣчимую праздность, ничего-недѣланіе. Если Вертеръ -- плѣнникъ, долженствующій погибнуть въ своей душной клѣткѣ; если Рене -- раненный орелъ, которому снова суждено воспарить къ небесамъ: то Оберманъ -- безкрылая морская птица, которой тихая и жалобная пѣснь раздается на песчаныхъ берегахъ, откуда отходятъ корабли и куда возвращаются ихъ обломки { Obermann, par de Senancour, nouv. ed. avec, une préface par George Sand. 1852. Portraits contemporains par Sainte-Beuve, 1846, t. 1.}.
И Рене и Оберманъ молоды. Одинъ не имѣлъ еще случая испытать своихъ силъ; другой, какъ мученикъ слабоволія, никогда и не рѣшится употребить ихъ въ дѣло. Но это душевное безсиліе обнаруживается только въ столкновеніи съ обществомъ; передъ лицомъ же природы душа Обермана раскрывается свободно и широко. Книга оканчивается выраженіемъ тихаго, но неизмѣннаго сочувствія жъ естеству, и въ этомъ сочувствіи его единственная сила:
Si j'arrive à la vieillesse, si un jour, plein de pensées encore, mais renonèant à parler aux hommes j'ai auprès de moi un ami pour recevoir mes adieux à la terre, qu'on place ma chaise sur l'herbe courte, et que de tranquilles marguerites soient là devant moi, sous le soleil, sous le ciel immense, afin qu'en laissant la vie qui passe, je retrouve quelque chose de l'illusion infinie.
Судьба сочиненія Сенанкура соотвѣтствовала судьбѣ самого Обермана. И книга и герой ея долго оставались незнаемыми.
Не было ни блеска, ни славы при ея появленіи: только немногіе, больные душою, родственные Оберману, читали ее съ сочувствіемъ. Причина такого невниманія объясняется тогдашними обстоятельствами. Оберманъ, идеалъ мечтательности, недѣятельности, жизни внутренней, исполненной созерцанія и сомнѣнія; а періодъ времени отъ начала столѣтія до паденія Наполеона былъ исполненъ громомъ оружій и шумомъ славы. Психологическія размышленія швейцарскаго пустынника не могли интересовать людей, настроенныхъ воинственно. Книга Сенанкура открывается такими словами: "въ письмахъ моихъ увидятъ изображеніе человѣка, который не дѣйствуетъ, а чувствуетъ", тогда какъ время Наполеона было временемъ непрерывной внѣшней дѣятельности, совершенно неблагопріятной идеологіи и чувствамъ. Притомъ же сомнѣніе, эта тяжкая язва Обермана, не приняло еще сильнаго развитія въ первыхъ годахъ вѣка. За то въ эпоху реставраціи Оберманъ былъ оцѣненъ по достоинству.
Молодые люди не только читали, но и изучали его. Путешествовавшіе въ Швейцаріи посѣщали мѣста, о которыхъ говоритъ Оберманъ: съ книгой въ рукѣ совершали они прогулки, читая лучшія ея страницы при свѣтѣ луны, при шумѣ потоковъ, при романтическихъ звукахъ долинъ { Ibid.}.
За Оберманомь, въ хронологическомъ порядкѣ, слѣдуетъ Адольфъ (1810), повѣсть Бенжаменъ-Констана, переведенная на русскій языкъ княземъ Вяземскимъ (1831 г.). При извѣстіи о переводѣ, Литературная Газета, издававшаяся Дельвигомъ (1830. т. 1, ЛЬ 1), справедливо замѣтила, что Адольфъ принадлежитъ къ числу двухъ или трехъ романовъ, въ которыхъ, по словамъ Пушкина,