Долговременная привычка другъ къ другу, различныя обстоятельства, пережитыя вами вмѣстѣ, къ каждому слову, къ каждому почти движенію привязывали воспоминанія, переносившія насъ въ прошлое и наполнявшія сердце невольною нѣжностію, подобно тому, какъ молнія освѣщаетъ мракъ, не разгоняя его. Мы жили, такъ сказать, памятью сердца: достаточная для того, чтобы мысль о разлукѣ сдѣлать для насъ горестною, она была безсильна для того, чтобы заставятъ искать счастія въ союзѣ. Я предавался волненіямъ, какъ отдыху отъ постояннаго самопринужденія. Я желалъ оказать Елеонорѣ знаки нѣжности, начиналъ иногда говорить съ ней языкомъ любви; но и эта нѣжность, и этотъ языкъ любви походили на тѣ блѣдные и безцвѣтные листья, которые томно растутъ на вѣтвяхъ дерева, съ корнемъ исторгнутаго изъ земля.
Адольфъ мучится самъ и мучить Елеонору, которая, не измѣняясь въ своихъ къ нему чувствахъ, умираетъ на его рукахъ. Оттолкнувъ существо, такъ нѣжно ему преданное, онъ тѣмъ не менѣе остался безпокойнымъ и недовольнымъ. Независимый отъ того, къ чему прежде такъ сильно стремился, онъ испытываетъ всю тяжесть независимости. Изъ свободы своей, купленной цѣною столькихъ слезъ и горестей, онъ не сдѣлалъ никакого употребленія. Его нравственное отчаяніе гораздо печальнѣе преждевременной смерти нѣжнаго существа, умѣвшаго любить чистосердечно и глубоко.
Адольфъ принадлежитъ къ замѣчательнѣйшимъ произведеніямъ эпохи, въ которой умъ, занятый преимущественно анализомъ, разлагаетъ и убиваетъ все, къ чему ни прикоснется своею пытливостію. Это истинная трагедія, рельефно выставляющая плачевную судьбу героя. Можно сказать, что при всей ровности и наружномъ спокойствіи разказа, онъ написанъ кровью, что эта кровь точилась изъ сердечной глубины. При чтеніи подобныхъ сочиненій становится больно душѣ. Жалѣешь не только дѣйствующее лицо, но и самого себя: такъ вѣрно въ судьбѣ одного, вымышленнаго или дѣйствительнаго, характера представлена общая судьба новаго человѣка, вмѣстѣ съ судьбою и характеромъ автора, испытавшаго на самомъ себѣ и горечь скорбныхъ опытовъ, и дѣйствіе двухъ собственныхъ свойствъ -- слабоволія и тщеславія. Эпиграфомъ къ, по замѣчанію Вине, могла бы служить надпись на вратахъ Дантова ада. Здѣсь нѣтъ надежды: есть только безысходное горе и душевное отчаяніе { Etudes sur la littérature franèaise au dix-neuvième siècle, par А. Vinet, 2-me ed., t. I, стр. 264--266., par Benjamin Constant, nouv. ed. 1848.}.
Изъ французскихъ подражателей Гёте и Байрону нельзя умолчать о Нодье. Его Зальцбургскій живописецъ (Le peintre de Saltzbourg t 1803 г.), Карлъ Мюнстеръ -- своего рода Вертеръ. Двадцати трехъ лѣтъ разочарованный во осень, Мюнстеръ начавъ презирать не только себя, но и весь міръ. Въ природѣ видѣлъ онъ только печаль, въ сердцѣ человѣка находилъ только горечь. Въ жизни его нѣтъ никакой дѣятельной силы: она скорѣе доходитъ на сонъ, чѣмъ на бодрствованіе. Вина такого состоянія приписывается значительною частію дурному общественному устройству, которому противополагаются красоты природы. Общество, пишетъ въ своемъ журналѣ Мюнстеръ, наложило на человѣка желѣзныя узы: подъ гнетомъ ихъ мы стали невольниками, лишенными способности выносить блескъ многообильной природы. Ея сокровища не принадлежатъ намъ болѣе: мы уронили высокое свое достоинство, продавъ свою независимость. Глубоко униженною чувствуетъ себя благородная душа, при мысли, что она связала свои силы гражданскими обязательствами, что ради жалкихъ выгодъ принесла драгоцѣннѣйшую жертву { Romans de Charles, изд. 1855.}.
Важнѣе другое сочиненіе Нодье: (Jean Sbogar), напечатанное въ 1818 г., но написанное шестью годами прежде. Оно названо "историческимъ" романомъ, потому что герой его -- лицо дѣйствительное, а не вымышленное. Это былъ атаманъ разбойниковъ, родомъ Далматъ, осужденный и казненный въ то время, какъ Иллирія находилась подъ управленіемъ французовъ (1809--15).
Здѣсь выступаетъ на сцену типъ, сходный съ предыдущими тѣмъ, что носитъ на себѣ всѣ страданія переходной эпохи, но въ то же время и существенно отличный отъ нихъ тѣмъ, что по душевной энергіи и силѣ воли презираетъ страдательную жизнь, хочетъ дѣйствовать и рѣшительнымъ образомъ высказываетъ свою дѣятельность, для которой неспособны ни Рене, ни Оберманъ, ни Адольфъ.
Идея представлять людей, у которыхъ личное чувство справедливости глубоко возмущено общественною неправдой и которые, не вынося такого противорѣчія, отрѣшаются отъ гражданства и образуютъ, по своему идеалу, особенный кругъ -- общество въ обществѣ, такая идея не новость въ литературѣ. Шиллеръ блистательно олицетворилъ ее въ одномъ изъ первыхъ своихъ произведеній, въ Разбойникахъ (1781 г.). Трагедія эта проникнута тѣмъ духомъ, которымъ запечатлѣнъ французскій государственный переворотъ. Францъ Мооръ -- мелкій тиранъ съ атеизмомъ и легкомысленнымъ матеріялизмомъ Системы природы (Système de lа Nature, Гольдбаха); братъ его Карлъ относятся къ нему и цѣлому міру, какъ о коего рода Дантонъ. По его доктринѣ, ужасъ и разрушеніе должны даровать господство добродѣтели и нестѣсненному развитію человѣка, мечъ и огонь орудія для достиженія цѣли { Zur Würdigung Fried. Schillers, въ прибавленіи къ сочиненію Морица Карьера: Das Wesen und die Formen der Poesie (1854).}. И какъ Вертеръ есть печальный типъ слабовольныхъ личностей, болѣе или менѣе родственныхъ Гамлету, такъ Карлъ Мооръ -- начальный типъ личностей энергическихъ, открыто враждующихъ съ нестроеніями общественными. Вертеръ и Разбойники содержатъ въ себѣ какъ бы предчувственную исторію переворотовъ, готовыхъ хлынуть на Европу; Рене есть исторія общества, достигшаго положенныхъ ему предѣловъ. Всѣ другія произведенія того же литературнаго разряда слѣдуютъ за этими тремя лицами, открывающими печальную процессію людей переходной эпохи.
Сбогаръ занимаетъ достойное мѣсто подлѣ Абелино (Цшокке), Карла Моора (Шиллера) и Корсара (Байрона). При атлетическихъ и красивыхъ Формахъ, руки его были женскія, бѣлыя и нѣжныя, какъ у Печорина и Конрада. Въ его лицѣ, постуии, взглядѣ и голосѣ выражалось властительное величіе, особенно въ то время, какъ онъ хмурилъ брови. Онъ объяснялся пріятно на французскомъ, нѣмецкомъ, италіянскомъ и новогреческомъ языкахъ и многихъ славянскихъ нарѣчіяхъ. Молва о немъ долго сохранялась въ Венеціанской области, бывшей главнымъ театромъ его подвиговъ. Наполеонъ, въ заточеніи на островѣ Св. Елены, случайно прочиталъ романъ Нодье. Вниманіе его было поражено не самою повѣстью, а "записною книжкой" Лотаріо (имя, подъ которымъ Сбогаръ являлся въ венеціянскомъ обществѣ). Въ этой книжкѣ набросаны политическія и соціальныя замѣтки, получившія въ послѣдствіи знаменитую извѣстность. Тогда (1818) онѣ имѣли значеніе романтическихъ мечтаній, были предвидѣніемъ, развившимся въ сороковыхъ годахъ въ особыя системы и образовавшимъ цѣлую школу. Здѣсь подняты вопросы, поразительные смѣлостію утопическихъ воззрѣній и нашедшіе свое мѣсто въ теоріяхъ общественныхъ реформъ.
Шайка Сбогара носитъ названіе братьевъ общаго блага. Предводитель ея плѣняется красотою и кротостію Антоніи, которая, вмѣстѣ съ овдовѣвшею сестрою своей Аіьбери, живетъ сначала въ Тріестѣ, потомъ въ Венеціи. Въ послѣднемъ городѣ онѣ знакомятся съ Лотаріо, который возбуждаетъ къ себѣ любовь Антоніи, но отвергаетъ и самую мысль соединенія съ нею: такой союзъ омрачилъ бы чистоту невинной дѣвушки. Въ разговорахъ съ нею и въ своихъ дѣйствіяхъ, онъ выказывается именно человѣкомъ XIX столѣтія, съ тяжелымъ сомнѣніемъ въ душѣ, съ негодованіемъ противъ злоупотребленій, съ желаніемъ перестроить общество по своему образцу.
Не въ одной эпической формѣ выражалась главная болѣзнь вѣка, скептицизмъ. Вмѣсто того, чтобы передавать вымышленнымъ лицамъ повѣсть своихъ собственныхъ духовныхъ страданій, авторы часто исповѣдовали ихъ сами отъ себя. Многія лирическія стихотворенія говорятъ то же самое, что читатель узнаетъ изъ разсказовъ о Рене, Оберманѣ, Адольфѣ, Сбогарѣ. Исчислять ихъ сполна нѣтъ ни надобности, ни возможности: мы скажемъ только о Ламартинѣ и Гюго.