Поэтическія размышленія (Méditations poétiques, 1820--23) и Новыя поэтическія размышленія ( Nouvelles méditations poétiques, 1824) разоблачаютъ муки сомнѣнія -- не того, который въ XVIII вѣкѣ самодовольно и высокомѣрно гордился собою, увѣренный въ своей силѣ, а того, который, предавшись горести и меланхоліи, тревожась между страхомъ будущаго и сожалѣніемъ о прошломъ, стремился къ возстановленію вѣры и вмѣстѣ съ этимъ не зналъ какъ помочь своему невѣрію. Это -- скептицизмъ печальный и резонирующій, болѣзненный упадокъ всѣхъ элементовъ нравственной жизни. Скорбный духъ проситъ точки опоры и старается найдти ее въ томъ самомъ, что прежде имъ же подорвано -- его неугомонною пытливостію и разрушительнымъ анализомъ. Звуки гармонической и часто риторической лиры Ламартина, въ которой Веневитиновъ справедливо видѣлъ отсутствіе истинной поэзіи, оплакиваютъ болѣзненныя страданія, терзающія умъ новаго человѣка, подобно тому, какъ коршунъ терзалъ грудь Прометея.
Религіозныя и поэтическія гармоніи (Harmonies po étiques et religieuses, 1830) запечатлѣны тѣмъ же характеромъ рефлексія: онѣ отражаютъ внутреннюю борьбу противоположныхъ началъ. Поэтъ постоянно силится избѣжать сомнѣнія, но сомнѣніе, разъ отраженное, возвращается снова и овладѣваетъ духомъ съ большее еще силою. Онъ нерѣшительно склоняется то въ ту, то въ другую сторону: равно боится и утвержденій и отрицаній категорическихъ, и мысли его нерѣдко уступаютъ мѣсто мечтамъ, а мечтанія переходятъ въ мысли. Кромѣ того въ нѣкоторыхъ піесахъ Новыхъ поэтическихъ размышленій и гармоній пантеизмъ является послѣднимъ словомъ Ламартина, крайнимъ его рѣшеніемъ. Въ 8 главѣ поэмы Паденіе ангела даже наложена пантеистическая философія { Histoire de la littérature franèaise sous la restauration, par Alfred Nettement. 1853. T. 1. Etudes sur la la littérature Franèaise au. XlX-eme siècle, par А. Vinet. 1857. t. II.}.
Точно такого же рода сомнѣніе воспѣвалъ и Гюго въ сборникахъ своихъ стихотвореній, большею частію элегическихъ:
Осенніе листья (Les feuilles d'automne, 1831), Сумеречныя пѣсни (Les chassie du crépuscule, 1835), Внутренніе голоса (Les voix intérieures, 1837), Лучи и тѣни (Les rayons et les ombres, 1840).
До французскаго переворота идеи, желанія и надежды, направляясь къ общей цѣли: если не находили ея въ дѣйствительности, то по крайней мѣрѣ не сомнѣвались въ возможности достигнуть ея, осуществить идеальныя стремленія. Катастрофа показала, что даже въ идеалахъ кроется демоническая сила, враждебная жизни.
Какъ въ мірѣ внѣшнемъ многое раскололось и пало, такъ и въ душѣ совершилось разложеніе. Повсюду видны были обломки мнѣній и началъ. Темная сторона идей софистически выставлялась на показъ: искусившаяся въ діалектикѣ мысль готова была доказывать и безправіе права, и право безправія. Можно сказать, что все сдѣлалось истиннымъ и ничто не было истиннымъ: умъ цѣплялся за каждый предметъ, не прилѣпляясь твердо ни къ одному предмету. Не было для него ни настоящаго свѣта, ни настоящей тьмы: полумракъ и полусвѣтъ, какъ образъ умственнаго состоянія, могли уподобиться только нравственному безразличію.
Такой скептицизмъ изъ отчаянія, показывающаго кризисъ болѣзни, ея сильнѣйшую напряженность, и слѣдовательно означающаго своего рода силу, перешелъ въ скуку, да и самая скука свидѣтельствовала о разслабленной, а не о крѣпкой организаціи.
Она не имѣла достаточной энергіи даже для того, чтобы стараться выйдти изъ нестерпимаго расположенія духа. Въ желаніи не было ничего живаго, въ порывахъ ничего страстнаго, въ боли ничего скоротечно-остраго. Тоска, жалоба, болѣзненность, немощь, желаніе, соединенное съ опасеніемъ, однообразіе скуки: вотъ что служило содержаніемъ элегическихъ піесъ В. Гюго { Geschichte der deutschen Literatur im neunzenten Jahrhundert. v. Julian Schmidt, Зе изд. 1 тетрадь, 1956. Etude sur la l it. franc., par Vinet, t. 2.}.
Самое названіе сборниковъ, особенно двухъ изъ нихъ: Сумеречныя пѣсни, и Лучи и тѣни, даетъ знать о внутреннемъ состояніи поэта. Но еще болѣе даетъ знать о себѣ и о другихъ людяхъ своей эпохи онъ самъ въ предисловіи къ первому сборнику и въ нѣкоторыхъ его стихотвореніяхъ. Въ предисловіи говорятся, что авторъ преимущественно хотѣлъ выразить странное, сумеречное (crepusculaire) состояніе души и общества въ нашъ вѣкъ; таинственный полусвѣтъ, насъ окружающій; неизвѣстность внутри, тумана внѣ. Обращаясь къ современной эпохѣ, поэтъ не приберетъ настоящаго ей имени: "Какимъ именемъ назвать! тебя, година тревогъ? На высотѣ неба и въ сердцѣ человѣка тьма соединена съ свѣтомъ. Нѣтъ совершеннаго дня, нѣтъ и ночи настоящей. Вотъ еще нѣсколько мѣстъ изъ Сумеречныхъ пѣсенъ и Внутреннихъ голосовъ:
"Если вы спросите меня, отчего тѣнь лежитъ на челѣ моемъ, к тайная мечта возмущаетъ ясность дней; отчего жизнь моя, подобно вѣткѣ, дрожащей отъ волны воздуха, вѣчно безпокойна; зачѣмъ я стараюсь разгадать ропотъ вѣтра, зачѣмъ, угрюмый и задумчивый передъ отходомъ ко сну, поднимаюсь до разсвѣта прежде птицъ и дѣтей; зачѣмъ, яснымъ вечеромъ, иду въ долину смотрѣть на цвѣточные ковры, на звѣздный сводъ,-- я скажу вамъ, что во мнѣ живетъ врагъ мой, сомнѣніе, близорукій, глухой призракъ, сотканный изъ свѣта и мрака, выказывающій предметы только вполовину.