Когда мы оба смотримъ въ книгу природы, отъчего, скажи, вздыхаетъ мое сердце, улыбаются твои уста? Скажи мнѣ, отчего, при каждой волнѣ, мысль, какъ отрава, наполняетъ мою душу?.. Оттого, что я вижу весло въ то время, когда ты видишь небо; оттого, что я вижу темныя волны, а ты -- очаровательныя звѣзды; я считаю тѣни, ты считаешь лучи.
Прими мою печальную мысль: подобно росѣ, она является къ тебѣ въ слезахъ; мой умъ безъ паруса плыветъ по волѣ случая, и нѣтъ ему путеводныхъ звѣздъ, кромѣ твоего взгляда.
Небо темно, жизнь мрачна. Увы, что дѣлаетъ человѣкъ на землѣ? Немного шуму не большой тѣни.
Они (мертвые )лучше понимаютъ мой голосъ, чѣмъ вы, безпокойные живые: гимны лиры, сокрытой въ душѣ моей, для васъ пѣсни, для нихъ рыданія. Лишь тамъ (на кладбищѣ) живу я! тамъ мои неблагодарныя сомнѣнія претворяются въ молитву.
Такимъ образомъ, въ означенныхъ стихотвореніяхъ, Гюго есть поэтъ мучительныхъ, неустановившихся мыслей, выразитель сомнѣнія и вытекающей изъ него скорби. Символами смутнаго, сомнительнаго положеніи мыслей, чувствъ и дѣлъ, служатъ для него "сумерки" и "тѣни". Правда, среди тѣней мелькаютъ лучи, потому что, какъ говоритъ авторъ, "горизонтъ сталъ обширнѣе, небо лазурнѣе, тишина глубже, но сущность направленія отъ того не измѣнилась: это (приводимъ собственныя слова Гюго) -- "та же мысль при другихъ заботахъ, та же волна при другихъ вѣтрахъ, то же чело съ другими морщинами, та же жизнь въ другомъ возрастѣ."
При именахъ Ламартина и Гюго, можно еще упомянуть Сентъ-Бёна, который, прикрывшись именемъ Жозефа Делорма, издалъ стихотворенія, выражающія преждевременное во всемъ разочарованіе { Viе, poésies et pensées de Joseph Delorme (1829).}. Для Делорма въ двадцать лѣтъ исчезло обаяніе любви и славы; прошедшее не оставило ему никакихъ воспоминаній, будущее не сулило никакой надежды Душа, въ изнеможеніи своемъ, не находитъ мѣота, гдѣ бы отдохнуть ей хотя на мгновеніе. Тогда онъ рѣшается насильственно прекратить долгій полетъ ея: эта мысль о самоубійствѣ приводится въ исполненіе. Делормъ ясно напоминаетъ собою предшествовавшіе ему образцы, такъ что книга Сентъ-Бёва есть не иное что, какъ результатъ знакомства съ Вертеронъ, Рене, Мюнстеромъ, Оберманомъ и Адольфомъ.
На французскихъ писателей, сочиненія которыхъ явились послѣ Адольфа, и которыя относятся къ такъ называемому байроновскому направленію поэзіи, весьма сильное вліяніе оказали Гёте и Байронъ. Вліяніе это обнаружилось преимущественно послѣ паденія Наполеона, когда умственное движеніе, сжатое военнымъ деспотизмомъ, вырвалось наконецъ на просторъ и долженствовало взять свое. Какъ прежде, такъ теперь Фаустъ нашелъ переводчиковъ и подражателей.
Первая часть Фауста окончена Гёте въ 1808 году, вторая въ 1827--31 годахъ. Основная мысль драмы -- борьба между идеей и дѣйствительною жизнію, между чувствомъ идеальной свободы, стремленіемъ духа къ безконечному и условіями конечнаго бытія. Задача человѣка -- примирить оба элемента, уравнять духовное съ чувственнымъ, безграничное съ ограниченнымъ. Такую задачу примиренія разрѣшаетъ Фаустъ. Въ первой части его представлены титаническія усилія покончить борьбу насильственно, и такимъ образомъ вѣрно охваченъ характеръ XVIII столѣтія, которое также стараюсь отрѣшить знаніе отъ средневѣковыхъ оковъ; вторая часть, уступая первой въ поэтическомъ достоинствѣ, аллегорически изображаетъ рѣшеніе задачи, искомое примиреніе путемъ разумнымъ.
Извѣстно, что основнымъ сюжетомъ творенія Гёте послужило народное сказаніе XVI вѣка, содержащее въ себѣ мысль о самостоятельномъ значеніи личности, о гордомъ ея стремленіи къ знанію, имѣющемъ цѣлію -- вознестись надъ уровнемъ обыкновенной дѣйствительности. Легенда была совершенно въ характерѣ времени: духъ человѣка пытался тогда отрѣшиться отъ оцѣпенѣлыхъ формъ прошлаго, отъ разныхъ запретовъ и преградъ -- въ сферѣ совѣсти отъ строгой нетерпимости, въ сферѣ науки отъ схоластической пустоты, съ сферѣ государства отъ бремени феодализма. Реформація взяла на себя обязанность проповѣдывать разумныя права личности. Такъ какъ вторая половина XVIII столѣтія, по многимъ отношеніямъ, сходственна съ XVI, то понятно, почему поэты такъ называемаго бурнаго и стремительнаго періода нѣмецкой литературы (Sturm- und Drangperiode) обращались къ легендѣ о докторѣ Фаустѣ. Никто изъ нихъ, однакожъ, не обработалъ ее съ такимъ поэтическимъ достоинствомъ какъ Гёте, ибо одинъ только Гёте стоялъ на высотѣ своего времени.
При болѣе распространенномъ между французами знакомствѣ съ литературой англійскою, гораздо большее имѣлъ на нихъ вліяніе Байронъ, представленный во 2й части Фауста подъ аллегорическимъ видомъ Эвфоріона. Сынъ Елены и Фауста -- классической древности и новаго романтизма -- Эвфоріонъ презираетъ все легкое и безсильное, плѣняясь только тѣмъ, но нужно преодолѣть; у него одна цѣль -- выказать силу своей води; ему сладостны мечтанія не о спокойствіи и мирѣ, а объ войнѣ и побѣдѣ; онъ любитъ могучихъ, смѣлыхъ и свободныхъ, и самъ, одаренный такими же качествами духа, испытываетъ судьбу Икара.