По роду своего таланта и характера, равно какъ и по особымъ обстоятельствамъ эпохи, Байронъ возбудилъ къ себѣ преимущественное сочувствіе, французовъ {Въ 1811 году вышли двѣ пѣсни Странствованія Чайльдъ-Гарольда; въ 1812--14 годахъ: Корсаръ, Лара, Абидосская Невѣста, Гяуръ; затѣмъ слѣдовали: Манфредъ, Каинъ, Донъ-Жуанъ, остальныя двѣ пѣсни Гарольда и проч.}, которые распознали в немъ, законнаго по духу, потомка Рене, успѣвшаго сочетать и своихъ твореніяхъ саркастическій скептицизмъ съ пламеннымъ краснорѣчіемъ сердца. Они распознали въ немъ жажду тревогъ и волненій, высокомѣріе личности, находящей свое упоеніе въ борьбѣ съ людьми и предметами, любящей пустыни и развалины, самолюбіе, желавшее оставить по себѣ слѣды на всѣхъ путяхъ, завидовавшее и славѣ Вольтера, какъ представителя отрицательной силы разума, и славѣ Наполеона, какъ представители силы дѣятельной. Съ паденіемъ этого мужа воли пало положительное величіе: въ замѣну его Французы увидѣли вымышленное величіе Лары, Манфреда, Чайльдъ-Гарольда и другихъ мрачныхъ и скорбящихъ Фигуръ, которыя, презрѣвъ человѣчество, заключились въ твердыню неприступной гордости. Притомъ же Байронъ былъ пѣвцомъ освобожденія Грековъ, а Греція, по своимъ классическимъ воспоминаніямъ, можетъ назваться второю отчизною каждаго образованнаго человѣка. Наконецъ Байронъ былъ пѣвцомъ и непреклонной борьбы съ средневѣковыми авторитетами и сомнѣнія, которое, послѣ реставраціи, развилось во Франціи значительно Вотъ почему Французскіе писатели, въ особенности молодые, сочувственно пошли на встрѣчу Байрону и старались усвоить его образъ мыслей и чувствъ. Противообщественныя наклонности стали преобладающимъ началомъ въ литературѣ и признакомъ геніальности. Истинное въ своемъ основаніи и на первыхъ порахъ непритворное, это увлеченіе уклонилось потомъ въ крайность. Смѣшная сторона выказывалась здѣсь замашкой разыгрывать роль непризнаннаго таланта, непостигаемаго величія.
Та болѣзнь, о которой говорила Сталъ при разборѣ Вертера (слова ея приведены нами выше), обнаружилась у Байрона во всей силѣ, самыми рѣшительными и безотрадными симптомами. По духу сомнѣнія и гордаго отчаянія, онъ наиболѣе характеристическій поэтъ переходнаго времени. Въ герояхъ, имъ созданныхъ, хранится сильнѣйшая живучесть яда. Вильзонъ справедливо замѣтилъ, что на ряду съ Гете (въ Фаустѣ) и Шиллеромъ (въ Валенштейнѣ), Байронъ изобразилъ во всемъ объемѣ и напряженности ту агонію, которой подвержены люди сильные и мыслящіе, вслѣдствіе глубоко-горькаго скептицизма. Разница въ тонъ, что нѣмецкіе поэты, для выраженія характера эпохи, выбирали не самихъ себя, а другія лица, тогда какъ Байронъ самого себя (ибо Гарольдъ, Манфредъ, Лара -- отраженіе субъективности автора) представилъ жертвою страданій, которымъ трудно прибрать опредѣленіе и названіе. Поэтому къ нему самому, или къ харатерамъ, имъ выведеннымъ, ко всѣмъ безъ различія идутъ стихи Мура, служащіе эпиграфомъ Гяуру: "Воспоминаніе роковое и мрачное, печаль бросающая свою тѣнь на радостную или злополучную судьбу, для которой жизнь безъ вкуса, удовольствіе безъ благоуханія, скорбь безъ жала".
Противовѣсіе такой меланхоліи въ ея силѣ: то величественная скорбь. Другое противовѣсіе въ томъ, что эта меланхолія необходима, какъ произведеніе кризиса и обновленія. Это и бѣдствіе и успѣхъ, зло и добро, болѣзнь съ зерномъ выздоровленія, предсмертныя муки съ надеждою воскресенія." Байроновская поэзія, разумѣя подъ нею всѣ произведенія того направленія, въ которомъ подвизался Байронъ символъ хаоса, изъ котораго возникнетъ міръ, плодъ разрушенія схоластико-феодальнаго порядка и заявленія новыхъ началъ, долженствующихъ произвести иной порядокъ {Одинъ изъ французскихъ писателей, въ двухъ статьяхъ своихъ: De la poйsie de notre poésie de notre époque (Revue encyclopédique 1831) и Considérations sur la poésie de notre &# 233;poque (въ предисловіи къ французскому переводу Вертера, Мармье, 1839) вѣрно охарактеризовалъ эту поэзію переходной эпохи, поэзію меланхолическую или Байроновскую.}.
Свидѣтельство о вліяніи Гете и Байрона на французскую литературу, равно какъ изображеніе внутренней жизни Французской молодежи и вообще состоянія Французскаго общества въ эпоху реставраціи, находимъ въ романѣ Альореда Мюссе: La confession d'un Enfant du siècle (1836). Сынъ вѣка -- сынъ переходнаго времени представленъ здѣсь блистательно-ярко, хотя быть можетъ и съ преувеличенно-темной стороны, въ лицѣ героя Октавія, и въ начальныхъ страницахъ исповѣди, идущихъ отъ самого автора. Приводимъ сокращенно содержаніе послѣднихъ:
Къ этому времени (окончанію наполеоновскихъ войнъ), два величайшіе, послѣ Наполеона, генія посвятили всю свою жизнь на собраніе элементовъ тоски и страданій. Гете, патріархъ новой литературы, представивъ въ Вертерѣ страсть, ведущую къ самоубійству, начерталъ въ Фаустѣ самую мрачную человѣческую Фигуру, образъ зла и несчастія. Сочиненія его начали переходить тогда изъ Германіи во Францію. Байронъ отвѣчалъ ему крикомъ скорби, отъ котораго затрепетала Греція, и поставилъ Манфреда надъ бездной, какъ будто ничтожество было рѣшеніемъ задачи его мучившей.
Когда нѣмецкія и англійскія идеи пронеслись надъ нашими головами, нами овладѣло чувство мрачнаго я молчаливаго отвращенія, за которымъ послѣдовали страшныя содроганія. Ибо формулировать общія идеи значить превращать селитру въ порохъ. Взрывъ унесъ бѣдныя творенія и закружилъ ихъ, подобно пылинкамъ праха, въ вихрѣ общаго сомнѣнія.
То было отрицаніе всѣхъ предметовъ, которое можно назвать разочарованіемъ или, если угодно, безнадежностью. На вопросъ: чему ты вѣришь? Французская молодежь отвѣчала: ничему.
Гамма твердые умы подверглись одинаковой участи съ слабѣйшими и наравнѣ *съ ними погружались во мракъ. Къ чему служитъ сила, лишенная точки опоры? Противъ пустоты нѣтъ никакого средства.
Богатые говорили: только богатство существенно, все прочее мечта; будемъ наслаждаться и умремъ! Люди средняго состоянія говорили: только забвеніе существенно, все прочее мечта; предадимъ все забвенію и умремъ! Бѣдные говорили: только несчастіе существенно, все прочее мечта; будемъ проклинать и умремъ!
Сочиненіе Мюссе поучительно, по своему отношенію къ современной ему эпохѣ: главное дѣйствующее лицо его, Октавій, стоитъ въ срединѣ между Донъ-Жуаномъ и Фаустомъ.Что же касается рѣшенія задачи, примиренія съ самимъ собою, самоосвобожденія отъ нравственной и умственной путаницы, Мюссе не даетъ его, да и дать не въ силахъ. Вмѣстѣ съ другими своими соотечественниками онъ утратилъ прежній авторитетъ, и не находить возможности возвратиться гь нему; прибѣгаетъ къ новому авторитету -- философіи, и не имѣетъ средствъ понять и оцѣнить ее. Несостоятельность, даже безразсудство его доказывается между прочимъ тѣмъ, что онъ называетъ Канта болтливымъ риторомъ.