-- Прощай, Анисимычъ, сказалъ онъ:-- прощай, дѣвочка! и вышелъ изъ комнаты.
-- Это ужь такъ заведено у насъ, говорилъ Иванъ Анисимычъ:-- Цыганъ не ляжетъ спать безъ родительскаго благословенія Лизы. Да и вамъ, кажется, пора отдохнуть. Я вижу, Маша ужь дремлетъ. Лизу не такъ скоро угомонишь: она у насъ полуночницаю Вамъ приготовили постель на антресоляхъ въ новомъ флигелѣ; я самъ провожу васъ туда. Когда проснетесь по-утру и выйдете на балконъ, передъ вами откроются такіе виды, что чудо: въ Москвѣ такихъ нѣтъ...
III.
Иванъ Анисимычъ Ягодинъ, помѣщикъ С... губерніи, слылъ у окрестныхъ дворянъ добрымъ человѣкомъ. Они часто навѣщали его, не боясь обременить хлѣбосольнаго хозяина многочисленной стаей собакъ и прислужниковъ. "Люблю сосѣда за его веселый обычай", говаривалъ отставной ротмистръ Жбановъ: "онъ всегда готовъ ѣсть, болтать и хохотать. Прошлымъ годомъ хлѣбъ пропалъ отъ засухи: мы всѣ повѣсили носъ, а онъ-себѣ и въ усъ не дуетъ, какъ-будто у него сотни тысячь въ Опекунскомъ-Совѣтѣ!"
Дѣйствительно, природа надѣлила Ивана Анисимыча мягкимъ, уживчивымъ характеромъ, готовностью оказать услугу своему брату-дворянину, большимъ запасомъ веселости на всѣ времена года и части дня, но вдесятеро больше того она дала ему лѣни и безпечности, готовой смотрѣть на все равнодушно. Безпечность была его стихіей, вторымъ воздухомъ: ее свидѣтельствовали и безсмѣнный изорванный халатъ, и стоптанные сапоги, и борода, ежегодно бритая не свыше тридцати разъ; она сказалась бы и нечесаными волосами, еслибъ можно было чесать плѣшивѣйшую голову. Безпечно смотрѣлъ Иванъ Анисимычъ на болѣзнь своей жены, на ея постоянно-грустную задумчивость и преждевременную смерть; безпечно потомъ смотрѣлъ онъ на воспитаніе дочерей-сиротъ, предоставивъ имъ полную свободу жить какъ угодно, и мгновенный приливъ раздумья охотно смѣняя пустымъ смѣхомъ, вызваннымъ пустымъ случаемъ. Здоровье, такъ часто измѣняющее трудолюбцамъ -- тѣмъ, кому оно особенно нужно -- живетъ въ ладу съ беззаботными: Иванъ Анисимычъ пользовался имъ въ добрую мѣру. Аппетитъ никогда еще не измѣнялъ ему; никогда не жаловался онъ на безсонницу или тревожные сны, хотя любилъ толковать сны чужіе. И послѣ ранняго деревенскаго обѣда, онъ отдыхалъ еще часа два или три, слѣдуя обычаю предковъ и завѣту Владиміра-Мономаха, котораго не зналъ даже имени.
Цѣлый день сидѣлъ онъ подъ окномъ, смотря на движеніе дворовыхъ людей. Рѣдко, бывало, отправится на конюшню посмотрѣть лошадей, спокойно стоявшихъ въ стойлахъ, или заглянетъ на скотный дворъ, когда пастухъ пригонитъ стадо. Вступать въ разговоры объ улучшеніи различныхъ отраслей хозяйства не имѣлъ онъ никакой охоты, а такъ развѣ побалясничаетъ съ ключникомъ или скотницей, здоровой бабой, о предметахъ, непринадлежащихъ къ хозяйству. Поле видѣло его раза четыре въ годъ: во время сѣнокоса, при всходѣ озимаго хлѣба, въ первый день жатвы и въ первый день посѣва. Время не тяготило его своимъ медленнымъ теченіемъ: онъ даже долгіе лѣтніе дни умѣлъ сокращать усердной службой Морфею, долгимъ сидѣніемъ за чаемъ, обѣдомъ и ужиномъ, насмѣшками надъ Цыганомъ, бесѣдою съ Машей и шутками съ трехлѣтнимъ сыномъ повара, приходившимъ въ комнату за подачкой.-- "Захарка! скажи: баринъ дуракъ." И когда Захарка исполнитъ, бывало, приказаніе барина, Иванъ Анисимычъ захохочетъ, потомъ притворно осердится и затопаетъ ногами: "да какъ же это ты смѣешь? ахъ, ты глупой! развѣ барина можно называть дуракомъ? развѣ баринъ дуракъ?.." И въ такихъ-то занятіяхъ проходили дни, мѣсяцы, жизнь Ивана Анисимыча. Хозяйство безъ правильнаго надзора шло такъ-себѣ -- разумѣется, не хорошо, но и не совсѣмъ-дурно, благодаря издавна принятымъ распоряженіямъ, которыя рѣдко измѣняются. Прежде тягость хозяйственныхъ заботъ лежала на супругѣ Ивана Анисимыча; по смерти ея, онѣ перешли къ старостѣ, который то-и-дѣло почесывалъ себѣ затылокъ, къ ключнику, цѣлый день шатавшемуся по двору, и къ Машѣ, которая ходила въ кладовыя и заказывала кушанья, за что особенно любилъ ее отецъ.
Вся дѣятельность лѣниваго Ивана Анисимыча ограничивалась чтеніемъ "Московскихъ Вѣдомостей" и просматриваніемъ календаря, который онъ покупалъ ежегодно. Полныя затмѣнія солнца и луны интересовали его преимущественно; онъ аккуратно ставилъ свои часы по захожденію солнца (восхода не случалось ему видѣть), хотя они аккуратно отставали на полчаса въ сутки. Замѣтки его на бѣлыхъ листахъ календаря относились болѣе къ обыкновеннымъ предметамъ домашняго управленія или къ состоянію погоды: "такого-то числа выпалъ первый снѣгъ, такого-то посолено три пуда солонины, въ четверкъ почали первую кадку капусты, въ пятницу отправить кучера Тимоху къ исправнику для наказанія". Вы могли бы подумать, что у рачительнаго хозяина все на виду и счетѣ: ничего не бывало! Онъ маралъ бѣлые листы книги единственно потому, что такъ дѣлалъ его отецъ, и еще, быть-можетъ, отъ нечего дѣлать, для наполненія чѣмъ-нибудь празднаго времени. Иногда, просматривая свои календарныя замѣтки, онъ вдругъ вспоминалъ забытое.-- Э, я и забылъ: позовите-ка сюда Тимоху. Староста, отвези его въ городъ къ исправнику и попроси отъ моего имени хорошенько проучить пьяницу. Ступай, ступай, говорилъ онъ валявшемуся въ ногахъ кучеру:-- тамъ Антонъ Ѳедосѣичъ тебя взбутетенитъ.-- Помилуйте, Иванъ Анисимычъ, да этому ужь недѣль шесть прошло.-- Все равно, любезный, у меня записано... я люблю порядокъ, ступай.-- И бѣдный Тимоха отправлялся въ городъ, а Иванъ Анисимычъ въ комнату кушать чай, гдѣ ожидала его Маша, свидѣтельница происходившей сцены.
Прибытіе газетъ считалось дѣломъ серьёзнымъ, которое тревожило обычную безпечность помѣщика. А такъ-какъ "Московскія Вѣдомости" издавались тогда два раза въ недѣлю, то Иванъ Анисимычъ былъ два раза въ недѣлю серьёзнѣе, не въ примѣръ другимъ днямъ. Онъ читалъ каждый нумеръ отъ доски до доски, начиная съ указовъ и оканчивая метеорологическими наблюденіями. Разнообразіе статей производило въ немъ разнообразныя ощущенія и мысли. Внѣшняя политика и внутреннія событія служили богатымъ предметомъ для разговоровъ съ сосѣдними помѣщиками. Изъ частыхъ публикацій о банкротствахъ, о недѣланіи довѣрія сыну или супругу, Иванъ Аиисимычъ выводилъ крайнюю безнравственность вѣка, а иногда и близкую кончину міра. Даже состояніе московской погоды заставляло его покачивать печально головой.-- Посмотрите-ка, говорилъ онъ:-- тамъ сильный дождь, а у насъ, я помню, была смертная жара; тамъ сухо, а у насъ шелъ дождь. Какъ все измѣнилось! то ли было въ наше время!..
Но объявленія Опекунскаго Совѣта читалъ онъ съ стѣсненнымъ сердцемъ: онъ боялся за свое просроченное и поступившее въ опись имѣніе, ожидая съ часа на часъ публикаціи о продажѣ его съ аукціоннаго торга. Какъ всѣ безпечные помѣщики, Иванъ Анисимычъ печально смотрѣлъ на накопленіе процентовъ, не принимая законныхъ мѣръ къ уплатѣ, -- и потому чтеніе газетъ сдѣлалось источникомъ тревожныхъ ощущеній. Когда же буря проносилась мимо, то-есть когда его имѣніе не поступало еще въ разрядъ продающихся, помѣщикъ нашъ оживалъ снова и, въ знакъ благодарности судьбѣ, начиналъ жалѣть дворянъ, которыхъ имѣнія назначались въ продажу. Тѣмъ искреннѣе жалѣлъ онъ, чѣмъ сильнѣе прежде страшился, хотя справедливость требуетъ замѣтить, что къ этому живому участію въ горѣ ближняго примѣшивалась всегда тайная, дьявольская мысль: слава Богу, что это не я!
Я забылъ сказать, что, съ годъ тому назадъ, Иванъ Анисимычъ лишился супруги, Прасковьи Петровны. Она умерла чахоткой, послѣ долгихъ страданій. Впрочемъ, вся жизнь ея была медленнымъ страданіемъ, если исключить шесть лѣтъ воспитанія въ одномъ изъ московскихъ институтовъ. Оставшись сиротою по третьему году, она испытала всѣ возможныя неудовольствія въ домѣ своенравной мачихи, а по выходѣ изъ института выдали ее за перваго встрѣчнаго, за Ивана Анисимыча, который слыхалъ, что Евва сотворена изъ ребра адамова, что жена есть помощница мужу и должна его бояться. Ему и въ голову не приходило видѣть въ женѣ равнаго себѣ человѣка, съ одинакими правами и съ одинаково-высокими обязанностями. Жена его, понявъ, что бракъ, заключенный по разсчету и волѣ дражайшихъ родителей, затворяетъ двери всякому благородному стремленію, всякому свободному развитію духа, покорно предалась тяжелой судьбѣ. Время ея дѣлилось между хозяйствомъ и воспитаніемъ дѣтей. Но жертва не по силамъ быстро истощала здоровье слабой женщины, которая увидѣла наконецъ необходимость сторонней помощи. Сначала, выборъ гувернантокъ не соотвѣтствовалъ ея желаніямъ; но послѣдняя, бывшая ея подруга по институту, успокоила заботливую мать. За недѣлю до кончины, Прасковья Петровна призвала къ себѣ гувернантку. "Катя!" сказала она ей: "дай мнѣ клятву, что ты не оставишь моихъ сиротъ. Ты знаешь все; ты знаешь Ивана Анисимыча... Будь имъ второй матерью. Займись особенно Лизой: ей нужно больше ласкъ: она привязывается сильнѣе и смотритъ какъ-то сиротливѣе... Не-уже-ли и ей прійдется также страдать?.. О, сохрани Боже!.. Катя, у тебя будетъ много непріятностей: перенеси ихъ, пренебреги ими изъ дружбы ко мнѣ, изъ жалости къ сиротамъ, изъ любви христіанской... самъ Христосъ страдалъ... Богъ тебѣ за это заплатитъ..." Горькія слезы прервали слова отходящей къ вѣчному покою. Она схватила руку друга и судорожно прижала ее къ губамъ своимъ... Катерина Михайловна (такъ звали гувернантку) исполнила свято желаніе умершей, окруживъ дѣтей безпрерывнымъ надзоромъ, добросовѣстнымъ ученіемъ, нравственнымъ примѣромъ. Правду сказать, Маша поверхностно пользовалась уроками наставницы, увлекаясь своими склонностями въ другую сторону; но за то какъ хорошо было Лизѣ имѣть при себѣ попечительнаго друга! Между ними завязалось родство духа, извѣстное равенство отношеній, не смотря на различіе лѣтъ. Судите жь о ея горѣ, когда нѣкоторыя обстоятельства круто оторвали Катерину Михайловну отъ новаго ея семейства! Она уѣхала скоро и рѣшительно не зная, воротится ли къ Ивану Анисимычу...