Однажды, взявъ ее подъ руку, Платонъ Петровичъ обошелъ всѣ углы и закоулки сада. Онъ наговорилъ тысячу любезностей своей дамѣ, которая, впрочемъ, разсѣянно его слушала, то срывая кисточку смородины, то наклоняясь поднять упавшее яблоко.
-- Червивыя яблоки вкуснѣе. Вы не вѣрите, Платонъ Петровичъ? Попробуйте.
-- Это очень-натурально: яблоко падаетъ тогда, какъ ужь совсѣмъ созрѣло... О чемъ вы вздохнули, Марья Ивановна?
-- Такъ, отъ усталости. Я ужасть-какъ устала. Мы больше часу гуляли. Пора чай пить. Папенька, вѣрно, заждался насъ.
Дѣла Платона Петровича, какъ видите, двигались плохо. Но чѣмъ упорнѣе казалось наивное равнодушіе Маши, тѣмъ сильнѣе росло чувственное раздраженіе ея поклонника... Другаго имени подобной влюбчивости я до-сихъ-поръ еще не прибралъ. По-крайней-мѣрѣ, отказываюсь объяснять иначе привязанность его къ простой дѣвочкѣ, надъ которой онъ въ иное время готовъ былъ первый смѣяться. Платонъ Петровичъ заплатилъ богатую дань глупому платонизму любви, и потому охотно вымѣщалъ свою глупость на противоположномъ чувствѣ. Эѳирныя дѣвы, передъ которыми горѣлъ холодный огонь фантастическаго обожанія, вышли изъ памяти: теперь его манили красоты менѣе-безплодныя, болѣе-доступныя. Таинственное соединеніе душъ и сердецъ уступило мѣсто снисходительному сближенію... Онъ и самъ сдѣлался снисходительнѣе, убавивъ цѣну чувства, которое называлъ неоцѣненнымъ. Ему, неизбалованному видимыми ласками женщинъ, очень льстила свобода обращенія съ миловидной барышней, полной силъ и свѣжести. Не было здѣсь помѣхи ни отъ строгихъ взглядовъ подозрительнаго отца, или черезъ-чуръ заботливой матери, ни отъ глупыхъ остротъ товарищей, ни отъ намековъ самой дѣвушки, отъ которыхъ такъ и песетъ свадебнымъ контрактомъ, и которые способны потушить самую пылкую страсть, омрачить живѣйшее наслажденіе. Могло бы потревожить влюбленнаго присутствіе Лизы; но Лиза оставалась въ комнатѣ подъ предлогомъ нездоровья, или вышивала въ пяльцахъ, или писала письма къ Катеринѣ Михайловнѣ. О Цыганѣ и говорить нечего: онъ цѣлый день не показывался на глаза, какъ-будто жилъ особнякомъ. Одни только дворовые лукаво улыбались, когда ихъ барышня рука-въ-руку гуляла съ гостемъ, Но дворовые любили Машу, хотя и боялись ее, зная, какъ сильно жалуетъ ее папенька.-- Марья Ивановна, говорили они, молодецъ: она умѣетъ обращаться съ нашимъ братомъ; она и въ кухню зайдетъ, и на скотный дворъ прибѣжитъ, и окрикъ дастъ. Вотъ Лизавета Ивановна другое дѣло. Добра, нечего сказать, а такая, право, чудная: живетъ вовсе не по-нашему -- никогда не посидитъ, не поговоритъ съ нами: все читаетъ книги или молчитъ пригорюнившись. Знать, что-нибудь болитъ у сердечной!
Однажды Иванъ Анисимычъ находился въ особенно-веселомъ расположеніи духа. Онъ только-что кончилъ "Московскія-Вѣдомости", въ которыхъ не было публикаціи о его имѣніи. Зѣвнувъ разъ десять и столько же разъ потянувшись, онъ обратился къ Платону Петровичу: -- Любезный другъ, пойдемте гулять. Платонъ Петровичъ и Маша вытаращили глаза: желаніе Ивана Анисимыча выйдти изъ комнаты было такою рѣдкостью, которую слѣдовало зарубить на стѣнкѣ.
-- Куда жь мы пойдемъ? спросила Маша.
-- Прежде въ садъ, а потомъ лугомъ проберемся въ рощу. Я и не помню, когда тамъ былъ. Надо осмотрѣть деревья. Прошлымъ годомъ мошенники-однодворцы вздумали рубить ихъ по ночамъ. Да позовите Лизу: гдѣ она?
-- Барышни нѣтъ въ ихъ комнатѣ, возвратился съ отвѣтомъ босой мальчикъ.
-- Она вѣчно таскается, и дѣлаетъ не такъ, какъ люди, проговорилъ съ досадой Иванъ Анисимычъ.-- А Цыганъ гдѣ?