-- Право, я никакъ не воображала... я не думала о васъ.
-- А за то, что вы не думали, вотъ вамъ заяцъ.
Одно изъ другаго, конечно, не слѣдовало; но Платонъ Петровичъ на ту пору забылъ правила силлогизмовъ. Онъ растерялся отъ восторга. Не гость!.. Какъ это пріятно слышать изъ устъ миловидной дѣвушки! Какъ это хорошо звучитъ въ ушахъ! Гораздо-лучше, чѣмъ гость.-- Милая невинность! думалъ онъ, пожирая взорами Машу, которая, отъ испуга или нежданнаго подарка, начала вытирать о платье запачканныя руки:-- милая невинность! Въ простотѣ сердечной, ты не знаешь еще всѣхъ своихъ достоинствъ.
Читатель видитъ, что въ числѣ достоинствъ такъ-называемой невинности Платонъ Петровичъ разумѣлъ и право марать бѣлое платье красной смородиной.
Обращеніе его съ Лизой имѣло совершенно-другое свойство, или, лучше сказать, онъ обращался къ ней съ однѣми обычными фразами учтиваго кавалера. Его пугалъ странный характеръ дѣвушки, которая вела себя особеннымъ образомъ, печальная въ самой нѣжности, серьёзная даже въ любви къ отцу, въ ласкахъ сестрѣ. Только тогда, какъ разговоръ выходилъ изъ круга ежедневныхъ мелочей, и заѣзжій гость разсказывалъ что-нибудь о произведеніяхъ искусства, или о важныхъ событіяхъ общественной жизни (а онъ разсказывалъ недурно), черные, задумчивые глаза Лизы внимательно останавливались на разскащикѣ, и жаднымъ слухомъ ловила она каждое его слово. Утверждали, что Платонъ Петровичъ давалъ иной смыслъ этому интересу, возбужденному предметомъ разговора, относя его къ себѣ, себя одного ставя кумиромъ любопытства и вниманія... Но это ужь его, а не наше дѣло. Замѣчательно, что въ подобныя минуты Цыганъ становился еще молчаливѣе и угрюмѣе, какъ-бы внутренно негодуя на таинственную связь, которая возникала между образованностью гостя и любознательностью дѣвушки.
Съ Цыганомъ же не заводилъ онъ вовсе рѣчи, изъ презрѣнія или изъ жалости къ помѣшанному. Помѣшанный не только платилъ ему тою же монетою, но даже пошелъ дальше въ своей антипатіи, радуясь малѣйшему случаю сдѣлать или сказать ему грубость, кольнуть его рѣзкимъ намекомъ, посмѣяться надъ его претензіями, которыхъ такъ много у неглубокой образованности. Онъ не садился за обѣдъ и ужинъ съ самаго его пріѣзда, избѣгалъ съ нимъ встрѣчи и никогда не оставался съ нимъ одинъ-на-одинъ, боясь, какъ видно, услышать отъ него что-нибудь непріятное или сказать ему что-нибудь слишкомъ-дерзкое. Впрочемъ, Цыганъ рѣдко присоединялся къ компаніи гостя и цѣлый почти день жилъ внѣ дома, входя въ него обыкновенно или чрезъ нѣсколько мы путъ послѣ, или за нѣсколько минутъ прежде Лизы. Однажды, перевертывая страницы календаря, онъ вдругъ обратился къ Ивану Анисимычу:
-- Анисимычъ, что жь ты не замѣтишь въ своей книжкѣ, что въ несчастный день, въ понедѣльникъ, пріѣхалъ вотъ этотъ человѣчекъ?
-- Я запишу это вмѣстѣ съ днемъ отъѣзда дорогаго гостя.
-- А развѣ онъ уѣдетъ? зачѣмъ? Ему и здѣсь хорошо; дѣвочкѣ также.,
-- Какой дѣвочкѣ?