-- Машѣ, твоей любимой дочкѣ.
Въ другой разъ, когда отъ раздушеннаго гостя несло ароматами по всей комнатѣ, Цыганъ сидѣлъ закрывъ носъ платкомъ и безпрестанно морщась.
-- Что ты сидишь по-дурацки? закричалъ на него Иванъ Анисимычъ.
-- Нельзя, Анисимычъ: ужасно какъ пахнетъ отъ двухъ цвѣтниковъ.
-- У меня одинъ цвѣтникъ: гдѣ жь другой?
-- А вотъ на головѣ у этого человѣчка. Я самъ видѣлъ, какъ онъ поливалъ его изъ маленькой крошечной бутылочки.
Но пора мнѣ короче познакомить читателей съ Платономъ Петровичемъ.
Платонъ Петровичъ былъ воспитанъ такъ же, какъ воспитывались почти всѣ люди нашего поколѣнія. Правила для жизни шли у него отдѣльно отъ жизни, знанія не прилагались къ дѣйствительности. Школа говорила ему одно, свѣтъ представилъ другое. Гибельное разногласіе между голосомъ науки и требованіями общества произвело въ немъ тотъ внутренній раздоръ, отъ котораго одинъ и тотъ же человѣкъ распадается на два противоположныя существа. Что значитъ образъ мыслей, несоглашенный съ образомъ поведенія? Парадное платье, взятое на-прокатъ, сшитое не по насъ,-- мертвый капиталъ, безполезный владѣльцу, еще меньше полезный другимъ. Человѣкъ въ этомъ платьѣ -- скелетъ, увитый розами. Мы часто говоримъ о выгодахъ образованія, о необходимости просвѣщенія; однакожь, припомнивъ случаи жизни, увидимъ, что десятки лѣтъ проходятъ безъ малѣйшей надобности въ латинскомъ языкѣ или алгебрѣ, которымъ учили насъ трудно и долго, и возраженіе Простаковой гораздо-умнѣе доказательства Правдина, защитника географіи. Но, кромѣ исключительной пользы каждой науки, есть общая польза наукъ: масса пріобрѣтенныхъ свѣдѣній просвѣщаетъ человѣка. Въ итогѣ его образованія выходитъ благородство мыслей и нравственность дѣяній -- предметы, обязанные жить въ строгомъ между собою согласіи: дѣло должно покоряться мысли, мысль должна переходить въ дѣло. Этого-то и не было въ героѣ нашего разсказа. Послѣ всѣхъ курсовъ, низшихъ и высшихъ, онъ не пришелъ къ единству ума и воли, образованности и жизни, -- единству, безъ котораго жизнь мертва, образованность безплодна. Безъ этого единства, каждый поступокъ служитъ живымъ упрекомъ наукѣ: онъ указываетъ на ея безсиліе. И лукавые свидѣтели нравственнаго разрыва имѣютъ право сказать намъ: "у вашего ученія и корень горекъ и плоды несладки".
Не знаю, кого винить за такое направленіе науки и жизни; но знаю, что Платонъ Петровичъ имѣлъ дурныхъ учителей въ окружающихъ его примѣрахъ, сначала въ семействѣ и школѣ, потомъ въ обществѣ. Отецъ его толковалъ о чистотѣ правовъ, хвалилъ скромность и цѣломудріе, а самъ въ-присутствіи дѣтей оказывалъ неблагопристойныя ласки женѣ своей. Его мать безпрерывно говорила дѣтямъ: "это не ваше дѣло", а сама цѣлый вѣкъ дѣлала не свое дѣло: рѣзала косы дѣвкамъ, давала пощечины лакеямъ, да бранилась съ мужемъ. Начальникъ учебнаго заведенія, въ которомъ Глобовъ воспитывался, повторялъ ученикамъ: "дѣти, будьте честны и благородны, поступайте всегда прямо", и тотъ же начальникъ держалъ наушниковъ, отличая ихъ особенными ласками, подсматривалъ у двери, чѣмъ занимаются въ классѣ, писалъ сверхкомплектныя донесенія въ столицу. Отъ учителя его въ десять часовъ утра аккуратно несло водкой, хотя онъ на публичномъ экзаменѣ и произнесъ рѣчь о воздержаніи, Другой, доказывая святость справедливости, прибавлялъ лишнее число балловъ за пятирублевую ассигнацію. Напрасно говорили при немъ: "ученый вездѣ принятъ въ обществѣ, образованному вездѣ даютъ почетъ"; онъ видѣлъ не то: онъ видѣлъ, какъ хозяинъ тяготился ученымъ гостемъ, который не игралъ въ карты, какъ безполезенъ былъ на вечеринкахъ бѣдный, хотя и образованный. Книги и люди увѣряли его, что женская красота, которая такъ скоро увядаетъ, ничтожна въ сравненіи съ неувядаемою добродѣтелью; однакожь, мужчины увивались около смазливыхъ личикъ, обходя безъ вниманія добрыхъ, умныхъ, но дурныхъ собою дѣвушекъ. Въ его глазахъ, торжествовала капризная красота, вздыхала нравственная некрасота. Разсказывать ли мнѣ, что встрѣтилъ Глобовъ, по выходѣ изъ школы, въ обществѣ, на службѣ? Та жизнь, о которой говорю я, жизнь, сотканная изъ противорѣчій, гдѣ сегодня думаютъ не такъ, какъ завтра будутъ дѣлать, и завтра будутъ думать не такъ, какъ вчера дѣлали, -- есть жизнь моя, ваша, ихъ, всѣхъ... Она слишкомъ извѣстна.
Человѣкъ сильной натуры могъ бы твердою ногою ступить на иной путь и принять новыя правила, если прежнія были ложны, и устроить жизнь по правиламъ, если они вѣрны. Но гдѣ взять силъ, чтобъ стряхнуть съ себя ветхаго человѣка? Только бодрые духомъ видятъ необходимость борьбы и отваживаются на борьбу. Есть два сорта людей: одни погружаются на дно, другіе расходятся по поверхности, довольные тѣмъ, что видятъ много пріятныхъ видовъ и безопасно живутъ въ безопасномъ пространствѣ. Глобовъ находился въ числѣ послѣднихъ. Все, чему онъ учился, все, что читалъ онъ, все, о чемъ думалъ, скользило на поверхности души его, не проникая въ составы нравственнаго тѣла, не претворяясь въ плоть и кровь. Суровая важность долга, непрерывное шествіе впередъ, скромная доля достойныхъ людей, глубина истинно-человѣческихъ чувствъ тяготили его своимъ величіемъ. Какъ умный малой, онъ не могъ не цѣнить ихъ; но, какъ малой только-что умный, онъ не выдерживалъ ихъ долгаго присутствія. Этимъ объясняются его уживчивость съ людьми пустыми, его снисходительность къ какому-нибудь Анисимычу, его жалкая способность свободно переходить, въ бесѣдѣ и жизни, отъ серьёзнаго къ забавному, отъ важнаго къ смѣшному. Для остраго слова не жалѣлъ онъ самыхъ священныхъ предметовъ. Но у шутки есть предѣлы: она не должна простирать своей власти на идеалы счастія, на виды жизни.